Тимофей шумно выдохнул — Отто Беренс явно ничего не знал. Бросил пальцы на клавиатуру и быстро застучал в ответ:
«Мне не хотелось бы обсуждать этот вопрос по Сети. Мы можем встретиться с вами лично?»
Через пять минут после того как Тимофей выключил компьютер, запер кабинет Штефана и вернул ключ в ящик комода, они с Габриэлой выбрались из дома. Для конспирации сели в нужный трамвай не на своей остановке, а на следующей. Трамвай шел до торгового центра, где назначил встречу господин Беренс.
Габриэла плюхнулась на сиденье рядом с Тимофеем. Потребовала:
— Рассказывай!
— Что именно?
— Все! Как ты узнал, что этот господин Беренс — именно тот господин Беренс, который нам нужен? С чего ты вообще взял, что коллега твоего отчима имеет отношение к этому дурацкому письму? Я ведь правильно понимаю, что через него ты надеешься каким-то образом выйти на того человека, который убежал от нас?
— Нет.
— То есть? — оторопела Габриэла. — Ты не думаешь, что мы сумеем выйти на этого человека, — но, тем не менее, тащишь меня куда-то к черту на рога, чтобы разговаривать черт знает с кем?!
— Нет — мне не нужно выходить на этого человека, — объяснил Тимофей. — Потому что я и так знаю, кто он.
— Что-о?! — Габриэла захлопала глазами. — Знаешь? И кто же?
— Это мой отец.
Габриэла растерялась окончательно. Не сразу нашла, что сказать. Наконец пробормотала:
— А твой отец — разве здесь? Разве он не остался в России?
— Нет. Мы переехали сюда все вместе, но после переезда они с мамой развелись. Я сам давно его не видел. Мама считала, что встречи с отцом не пойдут мне на пользу. Я с ней не спорил. Он, по всей видимости, тоже.
— Но… — Габриэла замешкалась. — Но если ты знаешь, кто это был… Почему не сказал Вернеру?
— Потому что тогда Вернер — как законопослушный гражданин и порядочный полицейский — немедленно доложил бы об этом своим коллегам. Нам с тобой не позволили бы действовать дальше.
— Ну… И пусть бы дальше действовали они! Люди, которые знают, что делать. Это ведь их работа!
— Эти люди — которые знают, что делать, — уже обвинили меня в том, чего я не совершал, — холодно сказал Тимофей. — У меня нет оснований им доверять. Я хочу сам во всем разобраться.
— И для этого мы едем к господину Беренсу?
— Именно.
— А не лучше тебе спросить у отца, что это за письмо? Мне кажется, он скорее ответит на твои вопросы, чем незнакомый человек…
— Нет, — отрезал Тимофей, — не лучше. — И, отвернувшись, уставился в окно.
Габриэла знала по опыту, что больше он не произнесет ни слова.
78
Тимофей смотрел в окно — но не видел за ним ни автомобилей, ни прохожих. Почему-то именно сейчас он вдруг осознал, что помнит, как вытаскивал отвертку из глазницы Штефана. И помнит, что при этом чувствовал: в тот момент казалось, что нет ничего более важного, чем вытащить ее. Хотя оказалось, что сделать это не так-то просто.
Тимофей потянул рукоять на себя, но отвертка не поддалась. Вместо этого вместе с ней, насаженная на длинное жало, приподнялась над асфальтом голова Штефана.
Его лоб и скулы были забрызганы кровью, а второй, уцелевший глаз — открыт. Голубая радужка, белок с красными прожилками. Чуть припухшие веки и редкие белесые ресницы. На Тимофея этот глаз смотрел с осуждением. Кажется, он опять что-то делал неправильно.
Тимофей положил другую ладонь Штефану на лоб. Тот был еще теплым — обычная температура человеческого тела. Если бы Тимофею в тот момент сказали, что он трогает мертвеца, он бы удивился. Все, что его действительно смущало, — отвертка. Она не должна была находиться тут. Ее просто необходимо было вытащить.
Тимофей уперся в лоб Штефана ладонью. Покачал отвертку из стороны в сторону — из-под нее потекло что-то густое и темное. Тимофей резко дернул отвертку на себя. Густое и темное брызнуло.
Не сильно, но ребро ладони он испачкал. Когда развернул руку с зажатой в ней отверткой так, чтобы можно было рассмотреть, не запачкал ли рукав, за спиной раздался истошный крик.
Кричала незнакомая женщина. Она держала в руках детский мяч.
Позади павильонов были высажены деревья и кусты, а за деревьями, на газоне, играли в подвижные игры. Мяч, должно быть, улетел в сторону. Женщина побежала за ним и увидела Тимофея.
Он отчетливо вспомнил голубое платье и рыжие волосы женщины. И то, как пронзительно она завизжала, глядя на него. Глядя на то, как капает с жала отвертки густое и темное.
А за спиной у женщины… Да, теперь Тимофей в этом не сомневался. За спиной у женщины стоял его отец.
Он встретился с сыном взглядом. И бросился бежать.
Габриэла была права: Тимофей мог бы позвонить отцу. Наверное, мог бы. Номер телефона у него был, и, скорее всего, он не поменялся. Но Тимофей представления не имел, как разговаривать с человеком, который видел его над трупом Штефана с окровавленной отверткой в руке.
Мама этого не видела — однако в виновности сына не усомнилась ни на секунду. Тимофей вдруг понял, что не может — просто физически не может! — даже представить себе разговор с отцом. Независимо от того, как тот себя поведет. Будет ли упрекать его, как мама, или успокаивать и говорить, что Тимофей ни в чем не виноват, виноваты его припадки.
Оба варианта — один хуже другого. А самое плохое — то, что он сам не уверен в себе. Не уверен, что результатом разговора не станет новый припадок…
Нет. Найденное письмо дало ему нить, за которую можно потянуть. Вот этим он и займется.
Тимофей никогда и никому — ни родителям, ни одному из тех врачей, которых повидал на своем веку уже немало, — не рассказывал о том, как выглядят в его представлении припадки.
Это — провал. Бездонная пропасть, по краю которой он идет. Иногда у него получается отдалиться, и тьма на время отступает. Но не уходит совсем, она все время где-то рядом.
Тьма безумия, которая только и ждет оплошности с его стороны. Только и ждет, что он оступится… И единственный способ не оступиться — думать. Рассуждать. Рассматривать возможные варианты. Строить цепочки и схемы.
До тех пор, пока в его голове крутится эта машина — в воображении Тимофея ее механизм был похож на часовой, — пока вращаются колеса и шестеренки, тьма неподвижна. Но сто`ит лишь позволить вмешаться в этот процесс такой дряни, как эмоции, — тьма немедленно накинется на него. Выплеснется и затянет в пропасть — из которой с каждым разом все труднее выбраться.
А значит, единственный способ победить — заставить колеса и шестеренки крутиться дальше. До тех пор, пока в темноте не забрезжит свет.
Поначалу этот свет будет робким, нерешительным. Так бывало всегда, когда Тимофей решал логические задачи: с самого детства по его просьбе мама выписывала журналы с такими задачами. Свет может даже потухнуть, и не раз. Но рано или поздно он вспыхнет ярким неоновым прожектором. Осветит каждый уголок картины, которую скрывает тьма. И тогда вращение шестеренок прекратится. В механизме не будет больше нужды. Посрамленная, тьма отползет…
— Тим!
Он неохотно обернулся. Габриэла трогала его за плечо.
— Приехали, — сказала она.
Отто Беренс чем-то был похож на Штефана. Такой же, как отчим, грузный, одышливый дядька, в похожем сером пиджаке и галстуке. Отто Беренс ждал их в торговом центре, за столиком итальянского ресторана. Тима он узнал.
Приподнялся, протянул руку.
— Здравствуй. Ты не предупреждал, что будешь с дамой, — улыбнулся Габриэле.
Она улыбнулась в ответ:
— Извините, Тим забыл предупредить. Он иногда бывает очень рассеянным. Меня зовут Габриэла.
— Рад знакомству. Закажете что-нибудь? — Перед Беренсом стояла чашка с кофе.
Тим покачал головой.
— Спасибо, мы ничего не хотим, — усевшись за столик, перевела Габриэла. — Нам просто нужно задать вам один вопрос.
Тим вынул из кармана конверт, из конверта — письмо. Развернул лист и положил его на стол перед Беренсом.
— Здесь упоминается ваша фамилия, — сказала Габриэла.
Беренс взял лист, пробежал глазами строчки. Поднял взгляд на Тима. Проговорил — скорее утвердительно, чем вопросительно:
— Вот оно что. Штефана, выходит, шантажировали…
— Штефана?! — изумилась Габриэла.
Тим, не меняясь в лице, под столом больно наступил ей на ногу. Габриэла замолчала. Беренс, по счастью, на ее возглас не обратил внимания. Он смотрел на Тима.
Сочувственно спросил:
— Для чего тебе в это лезть, малыш? Штефан мертв. С него уже никто ни за что не спросит. С хищениями будет разбираться полиция. Твоей мамы это не коснется — я больше чем уверен, что она ничего не знала. Хотя, конечно, удар выйдет серьезным. На счета и имущество Штефана наложат арест как минимум до конца следствия — если уже не наложили. Ты не знаешь, с твоей мамой связывался кто-нибудь? Она в курсе?
