Василий Криптонов – Ближний Круг (страница 17)

Водила ощутимо смешался, однако попытался замаскировать это тем, что подъездная дорожка закончилась, и ему пришлось выполнять простейший разворот. Физиономия у него при этом была такая, будто он как минимум обезвреживал бомбу.

На вопрос неожиданно ответил учитель:

— Так называют пригородный район на юго-востоке, где сосредоточено всё производство. Заводы выбрасывают много ядовитых веществ в воду и воздух, повсюду копоть. Потому и Чёрный город. Однако существует и альтернативная версия. Подавляющее большинство заводов так или иначе принадлежат чёрным магам, состоятельным родам. Хотя чёрные маги не любят такого названия.

Ещё бы они его любили. Корпораты из Концернов тоже ненавидели, когда промышленные сектора называли «душегубками» и «беличьими колёсами». Они вообще предпочитали не говорить про эти сектора. Просто выжимали их, как тряпки — но не досуха. Эти твари в совершенстве владели искусством возобновления человеческих ресурсов.

Пожалуй, только сейчас я со всей отчётливостью понял, что этот мир — мой второй и последний шанс. Что он, несмотря на огромные внешние отличия, точно такой же, как мой родной мир. Вернее, идёт по тому же пути. Чёрные маги пытаются создать единую структуру, которая зачешет всех под одну гребёнку. В их глазах каждый человек — потенциальный источник дохода, каждое действие — инвестиция. Если кто-то не приносит денег — его необходимо уничтожить, пока зараза не распространилась дальше. Цель всегда оправдывает средства.

Вдруг я выругался сквозь стиснутые зубы и запустил руку во внутренний карман пиджака. Вынул жемчужину, которая прямо у меня на глазах потемнела ещё больше.

— Вам бы цепочку подобрать, — заметил учитель.

— Если она почернеет полностью — тогда что, всё? — резко спросил я. — Я стану одним из них?

Учитель хмыкнул. Казалось, мой вопрос его позабавил.

— Если вы станете одним из них — она почернеет полностью, вот так — правильно.

— А назад вернуться я смогу?

— На этот вопрос есть два ответа. Честный и откровенный. Честный будет таким: возможность изменить свою внутреннюю энергию есть всегда. Вопрос намерения и поступков.

— А откровенный? — спросил я, предчувствуя неприятные новости.

— Откровенный такой: я прожил долгую жизнь и знаю лишь об одном подобном случае. Не могу сказать, что этому человеку было легко…

— Он был чёрным магом, а потом стал белым? — уточнил я.

— Полное перерождение от одной энергии к другой, — кивнул учитель. — Ваша жемчужина снаружи чёрная, внутри — белая. Однако, когда её затянет чернотой, внутри она быстро тоже станет чёрной. Это перерождение даётся легко. Когда исчезнут все сомнения, вы станете чёрным магом. А сейчас вам нужно задать вопрос.

— Да, — кивнул я, катая жемчужину по ладони. — Если тот человек, о котором вы говорите, стал чёрным магом. Если у него пропали все сомнения — то что его заставило пуститься в обратный путь?

Водитель насвистывал, не прислушиваясь к разговору. За окнами тянулись вчерашние дворцы-особняки.

— Я ведь сказал: ему не было легко, — сказал учитель, глядя в окно.

— Это понятно. Но зачем он это делал?

Учитель долго молчал. Мы уже проехали пару-тройку жилых кварталов в черте города, когда он буркнул, словно бы нехотя:

— Пообещал.

«Чёрный город» и впрямь казался чёрным. Очнись я тут, не зная, где нахожусь, мне хватило бы секунды, чтобы понять: это — Чёрный город.

В салон машины просочился кислый неприятный запах, и шофёр нервным движением отключил воздухозабор. Пошёл мелкий дождь, заработали дворники, и лобовое стекло покрылось грязевой плёнкой. Прямо по курсу всё ближе становилась высоченная заводская труба, из которой в небо поднимался густой столб чёрного дыма. Глядя на него, я нервно сглотнул. Казалось, что это — целенаправленная акция по зачистке района. Но — нет. То был обычный рабочий день.

Людей на улицах было много, и практически все носили респираторы и очки-гогглы. Те, что победнее, обходились тряпичными масками на нижней половине лица. Каждый третий заходился в кашле.

Н-да уж… Буду справедлив к своему миру. У Концернов всё-таки есть хорошие системы фильтрации и более экологичное топливо.

Там, куда мы в конечном итоге свернули, было ещё более-менее. Завод остался в стороне, тучи раздались, и сквозь мутный воздух солнце робко касалось лучами некогда белого двухэтажного здания за ржавым забором. Какой смысл был в заборе — я не понял. Ворота отсутствовали как явление, будка охранника пустовала. Такси беспрепятственно заехало на территорию, и я прочитал вывеску над входом: «Обществѣнныя лѣчебнiца».

Учитель расплатился с шофёром и попросил подождать десять минут.

— Ну-у-у, барин, — протянул шофёр. — Оно ж, сами понимаете — работа…

Учитель не глядя сунул ему ещё одну купюру.

— Подождать так подождать, — тут же покладисто согласился шофёр. — Я вон там, за воротами встану.

Две двери захлопнулись почти одновременно. Я уж было раскрыл рот — спросить, что мы забыли в общественной лечебнице, как распахнулась дверь здания, и на крыльцо выскочила… С первого взгляда я определил её как девчонку. Манера двигаться, улыбка, простенькая косичка светлых волос — всё было совершенно детским.

Потом я заметил белоснежный халат до колена, строго застёгнутый до самого горла, присмотрелся к глазам и с удивлением понял, что «девчонка», пожалуй, постарше меня. Хоть и ненамного — года на два, не больше.

Она, улыбаясь, сбежала по ступенькам, устремилась к учителю, как будто собиралась броситься ему на шею. Но тут заметила меня и как на стену налетела. Шаг стал спокойным, улыбка превратилась в дежурную. Раз — и вот она уже выглядит лет на двадцать. Удивительная трансформация.

— Здравствуйте, Клавдия Тимофеевна, — поприветствовал её учитель. — Всё трудитесь?

— Отчего ж не трудиться, когда работа есть, Платон Степанович, — потупила взгляд девушка.

Так я впервые услышал имя своего учителя. Наше знакомство произошло столь стремительно и необычно, что я вовсе упустил из виду тот факт, что мы не представлены. Скорее всего это потому, что с Платоном Степановичем уже был знаком Костя.

Платон Степанович, видимо, посчитав стадию приветствия пройденной, жестом указал на меня.

— Позвольте представить, князь Константин Александрович Барятинский. Константин Александрович — баронесса Клавдия Тимофеевна Вербицкая. Клавдия Тимофеевна владеет этой больницей, и…

— Прошу прощения, — перебила Клавдия Тимофеевна, — я не владею решительно ничем. Здание принадлежит моему роду, а всё, что я тут устроила, не больше чем мои детские причуды.

В этих словах послышалась затаённая горечь. Она как будто передавала чьи-то чужие слова, которые сильно её ранили, и за которыми с тех пор пряталась, как за щитом.

— Что ж, если это — детские причуды, тогда от всего сердца желаю вам никогда не взрослеть, — улыбнулся Платон, и выросшая было стена льда немедленно расплавилась.

— Что же вас привело в мою скромную обитель? — снова заулыбалась Клавдия. — Я, к моему глубокому сожалению, не сумею достойно принять их сиятельство. У меня очень маленький кабинет, да к тому же там и не прибрано…

— Мы и не рассчитывали на торжественный приём, — отмахнулся Платон.

Я — так точно не рассчитывал. Я вообще ни на что не рассчитывал. И на любопытный взгляд Клавдии мне было ответить нечем: я понятия не имел, что тут делаю.

— Тогда чем могу быть полезна? — всплеснула руками Клавдия.

— У Константина Александровича светлая душа, но тёмные мысли, — сказал Платон. — Я подумал, что лучше вас с этим никто не справится.

Я всё ещё ничего не понимал, а вот Клавдия внезапно просто засветилась, как лампочка.

— О, я всегда рада помочь!

— Покажете нам, с чем придётся работать?

— Конечно! — Клавдия бросилась обратно к крыльцу. — Идёмте скорее!

— Секунду! — подал я голос. — Что вообще происходит? Что там, в этой больнице?

Клавдия, держась за ручку двери, повернулась ко мне. Выглядела она удивлённой.

— Больные, Константин Александрович.

— И с какого бока тут я? Я не врач.

Наложить повязку, шину — конечно, сумею. Сделать искусственное дыхание. Особенно рот в рот… Тут пришлось заставить себя оторвать взгляд от приоткрытых губ Клавдии и посмотреть ей в глаза.

— Просто зайдите, — сказал Платон. — Вас там не укусят, я ручаюсь.

Весь мой предшествующий опыт протестовал против того, чтобы «просто зайти» в неизвестное место, в компании людей, которых я, по сути, не знаю. Однако здравый смысл подсказывал, что Платон прав. Я ведь здесь — не легенда Сопротивления, которая жрёт покушения на завтрак. Я — с одной стороны, представитель древнего и уважаемого рода, а с другой — известный всем бесперспективный лоботряс без гроша за душой. Заманивать меня в ловушку таким изощрённым способом было просто некому. У меня и врагов-то тут пока не было. Если не считать Федота, конечно. Однако я сильно сомневался, что тот за прошедшие часы успел прийти в себя, вычислить меня и подкупить учителя.

Вздохнув, я покорился.

Внутри здание выглядело уныло. Краска облезала со стен, рассохшиеся доски под ногами скрипели. Пахло… больницей. Этот запах, наверное, во всех мирах плюс-минус одинаковый. Запах, говорящий: «друг, у тебя что-то пошло не так, но о тебе уже заботятся».

В палатах лежали по пять человек. Мы зашли в первую же и застали там врача — мужчину лет сорока, с бородой до ключиц. Он что-то делал с капельницей бледной девушки с глубоко запавшими глазами. Девушка выглядела так, будто одной ногой уже стояла в могиле. Взгляд, которым она скользнула по нам, был совершенно безучастным.