Василий Колесов – Зеленая папка. Никита. Давным давно была война (страница 22)
Мама мальчишек посмотрела на Никитку, немного покачала головой, пожевала губами и… промолчала.
— Да куда ты пойдешь? Только после болезни оправился! — удивился Коля.
— И еще… Тетя Степанида, надо мальчишек отправить отсюда, если получится, куда-то подальше…
— Да куда ж их… их хаты гнать?
— Послушайте меня и другим на хуторе расскажите, немцы хотят облаву на мальчишек сделать, они думают, что через ребят на партизан выйдут, — жестко начал Никита. — А скажут — не скажут, фрицев это не волнует, просто постреляют для острастки всем, чтоб людей запугать. Ребят надо убрать с хутора, до начала ноября.
Никита помнил, что ребят расстреляют в 25-ю годовщину Октябрьской революции.
— Да почто им детишки? Не станут они малых трогать…
Степанида рассказала об предупреждении соседкам, у которых были дети, но и они считали, что не будут мужики воевать с детьми.
Колька и Васька рассказали об этом предупреждении остальным «гарнизоновцам». Аксен задумался и предложил:
— Может, что и учуяли, гады, Устин все вынюхивает — высматривает… Вот отметим 7 ноября, вывесим красные флаги и можно к партизанам уходить, тем более, оружие есть.
На том ребята и порешили…
Устин 3-го ноября, утром, зашел в одну их хат в Вербовке.
— Митревна! Первач есть? А то подстыл я че-то…
— Да какой… откуда первач? Нету… — всплеснула руками старушка.
— О-хо-хо… Воды давай! — Устину нужно было похмелиться, его мучил «сушняк». — А че в кружке? Стакана нет?
— Так Аксен Тимонин приходил, просил, два забрал, а обратно не вернул. Разбились, говорит…
Устин замер и, не дослушав старушку, выбежал из хаты.
4 ноября 1942 года в хуторе Аверинском немцы провели облаву на мальчиков хутора.
Они схватили 17 ребят, почти всех из «Босоногого гарнизона»: Первым Махина Ваню, потом Егоровых Колю и Васю, Горина Васю, Тимониных Аксена и Тимку, Манжин Семен, Назаркин Никифор, Головлевых Костю и Филиппа, Сафонов Емельяна и Сережу, Церковников Максим, Семенов Анатолий, Ребриков Григорий, Силкиных Петю и Федю …
При аресте фашисты врывались в хаты, били мальчишек ногами, палками, ногайками, требовали сказать, где партизаны. Ребята плакали, избитые в кровь, говорили, что не знают, где партизаны и вообще никого не знают…Никто никого не выдавал… Потом их полуживых, избитых до потери сознания, вытаскивали на улицу и кидали в крытый кузов грузовой машины.
Вместе с ребятами в эту машину фашисты посадили Филиппа Тимонина — отца Тимониных Аксена и Тимофея, как отца явного партизана, Головлеву Дарью — мать Головлева Константина и Сафонову Степаниду — мать Сафонова Емельяна. Всего 20 заложников… Грузовик под сильной охраной поставили на центральной площади…
3 дня взрослые смотрели, как по несколько раз в день издевались над их детьми, но ничем им помочь не могли. А мальчишки после истязаний были в кровоподтеках, с опухшими и окровавленными лицами, все в синяках.
6 ноября обер-лейтенант Гук выехал Калач — на — Дону, где получил разрешение на акцию устрашения…
7 ноября весь немецкий гарнизон был на ногах, а еще приехали полицаи. Полицаи месили грязь, ходили от дома к дому, выгоняли на улицу женщин, детей, стариков и, подталкивая их в спину, согнали на площадь. Моросил дождь. Жители хутора смотрели на построенных у грузовой машины ребят.
— Снять шапки! — скомандовал переводчик Асмус.
Толпа нехотя повиновалась. Недалеко послышался треск мотоцикла. Где-то через минуту на площадь подкатил комендант, обер — лейтенант Гук, который был в непромокаемом плаще с капюшоном. Он передал что-то переводчику и пошел вдоль построенных мальчишек. Потом не спеша пошел обратно. Коменданту не понравилось, как на него посмотрел самый маленький, девятилетний — Семка Манжин, и обер — лейтенант Гук, схватив его за волосы, выдернул из строя. Потом немец прошел дальше, остановился перед самым старшим, самым избитым — Аксеном, взял его за подбородок, посмотрел в глаза, вспомнил, что этого мальчишку ловили дольше всех, мальчишка почти добежал до леса, отстреливаясь из пистолета… и тоже выдернул из строя… Потом рядом с Семкой и Аксеном оказались Тимошка, оба брата Егоровых, Костя Головлев, Емельян Сафонов, Никифор Назаркин. Последним из строя комендант выхватил Ванюшку Михина…
Фридрих Гук пересчитал отобранных, потом махнул рукой переводчику.
— Эти бандиты будут расстреляны за порчу немецкого имущества, неподчинение и открытое сопротивление немецким властям! Если кто-то будет замечен в неподчинении властям, то виновные будут расстреливаться, а если у жителей хутора будет обнаружен кто-либо чужой, то хозяин будет выгнан из дому и дом сожжен. — Громко прокричал Асмус.
Десятерых избитых и полураздетых ребят окружили солдаты и погнали на край хутора. Заголосили женщины…
— Прощай, батя! — крикнул Аксен.
— Сынки… Сынки мои…Меня убейте, меня! — закричал отец немцам.
Полицай сбил его с ног ударом приклада в спину…
На окраине хутора, затолкали в сарай, а через минуту оттуда вывели первую пятерку ребят, связанных рука к руке.
Аксен и Тимка оказались в первой пятерке. Пятерых ребят повели и поставили у самого края силосной ямы.
К Аксену подошел староста Устин.
— Ну, что, расколол стаканчики? — ехидно усмехнулся он. — Думали не узнаю?
— Иди отсюда, сволочь! — вскипел Аксен, а потом добавил, но не успел договорить. — Погоди, тебя поймают и народ судить будет, и …
Привели вторую пятерку…
А Фридрих Гук стоял и фотографировал… для отчета.
Калач. Мост через Дон.
Из рапорта 94-й немецкой пехотной дивизии: «22 сентября. Сопротивление в элеваторе сломлено. Мы нашли трупы сорока убитых русских. Половина из них в военно-морской форме — морские дьяволы. В плен взяли двоих, одного из них — тяжелораненого».
— Герр лейтенант! — начал доклад рядовой Гофман. — Насчитали 40 убитых, половина — морские дьяволы. Найдено живыми двое: не шевелятся. Или тяжело ранены, или притворяются! Что с ними делать?
— Покажите! — скомандовал лейтенант. Двинулись к стене элеватора.
У стены лежали и еле дышали младший лейтенант и… мальчишка? Лейтенант не верил своим глазам.
— Мальчишка?
— Да, герр лейтенант, мальчишка. Скорее всего снайпер — рядом с ним нашли винтовку СВТ с оптикой, но документов у него не нашли. Возможно, просто валялась рядом. Ребята хотели его приколоть штыком, но обер-фельдфебель приказал показать Вам. Сказал, возможно, он что-то знает, да и допрашивать мальчишку будет проще.
— Если до утра не умрут, отправим в лагерь или штаб. Если смогут говорить…
Илья очнулся от того, что ему на лицо лилась вода…
«Вода»! Илья открыл рот и стал жадно пить. От жадности, вода перекрыла дыхание, закашлялся, все тело болело, голова гудела, с трудом открыл глаза: над ним стоял немец и лил ему на лицо и грудь воду из котелка…
— Герр лейтенант! Мальчишка очнулся!
— Отлично! Поднимите его, ведите сюда! Где переводчик? — офицер в нетерпении стал крутить головой по сторонам.
— Я здесь, господин офицер! — подбежал на полусогнутых толстенький человечек, с заискивающими глазками, одетый, как полицай.
— Спроси его: имя, какая часть, снайперская винтовка его?
— Имя, сопляк!
Илья молчал. Он не падал только потому, что его держали два немца.
— Имя! Какая часть? Что молчишь? От страха язык проглотил? Матрос? Откуда винтовка снайперская? Ты снайпер? — переводчик посмотрел на лейтенанта, тот кивнул.
— Будешь говорить? — переводчик оказался не только говоруном: коротко, почти без замаха ударил Илью толстой ладонью, с короткими пальцами по лицу. Этого было достаточно, чтоб Илья снова «отключился»…
Илюха пришел в себя — его несли наши бойцы, поддерживая с двух сторон, колонна военнопленных шла на запад.
«Твою ж мать… третий раз! Третий раз к этим… А я до Берлина собрался… Что ж за судьба у меня такая! Или сон такой!!! У меня в черепной коробке тараканы, жуки и пробки…» — Илья пытался собрать «разбегающиеся» мысли.
— О! Пацан очнулся, — заметил один из пленных бойцов. — Давай пацан, теперь ножками, ножками. Теперь, мужики, чуток легче будет.
— А где младший лейтенант, моряк? — спросил, собрав мозги в кучку, Илья.
— Не было моряка, тебе одного притащили, сказали нести. — пояснил боец лет сорока. — Что ж ты такого натворил, что фрицы так о тебе «беспокоятся»?
Илья не ответил…
Вариантов сбежать не было: степь, да и сил, хватало только на то, чтоб передвигать ноги. После второй ночевки Илья смог идти самостоятельно, не падая без поддержки.
80 километром колонна военнопленных прошла за 3 дня. Судьба посмеялась над Ильей, земля оказалось «круглой»: концлагерь находился в городе Калач-на-Дону. 2 ряда колючей проволоки, вышки охраны, комендатура и никаких строений больше: пленные располагались кто как мог под открытым небом, огонь разводить запрещалось под страхом смерти — при виде огня по этому месту тут же начинал бить пулемет — доставалось не только тому, кто развел огонь, но и тем, кто находился рядом. Об этом Илья узнал уже в лагере от пленных в группу которых его распределили, а группа была идейная: все мечтали о побеге. Его взяли под опеку несколько бойцов, даже пытались чуток подкармливать — местные жители, особенно женщины, приходили к лагерю, искали своих мужей, сыновей, приносили вареную картошку, овощи, редко хлеб — бросали от второго ряда, благо до первого было 3 метра, охрана смотрела на это сквозь пальцы, особо не гоняли.