Василий Кленин – Перегрины. Правда за горизонтом (страница 60)
Но все-таки он нашел нужного человека. Крепкий старик из пришлых – Опенья – стал приходить в селение, что-то подсказывать, помогать Цаакчапалю. Вождь тоже с ним пообщался. Оказалось, что Опенья, хоть говорил и одевался по пор-той-ски, сам пор-той-ем не являлся. Кто он такой, и в чем разница – в этом Таллиэцалли еще не разобрался.
Странные, непонятные, удивительные люди. Вождь хорошо помнил ту ночь, с которой навсегда изменилась жизнь на Земле. С группой охотников он возвращался из лесов, когда удивительный свет и шум со стороны залива Силийпаче привлекли его внимание. Луна тогда была узкая, потому отсветы особенно пугающе сияли под кронами пальм. В мире, где ночью всё любит затаиться, этот шум, эти крики казались особенно чужими.
Охотники прокрались к берегу лагуны и потеряли дар речи. Люди, десятки людей! Странные, непохожие на кори, они столпились вокруг двух связанных бревен и кричали. Некоторые из чужаков казались настоящими чудовищами с большими головами, твердыми телами кайманов. У многих в руках были копья – длинные толстые с большими наконечниками. В их воплях не было слышно угрозы, однако кори перепугались. Даже Таллиэцалли хотелось тихонько развернуться и укрыться в лесу. Но чужаки пришли на землю его общины, и он не мог просто так отступить.
Сейчас даже страшно представить, чем могла закончиться та встреча, если бы среди пришельцев не оказался сибоней – человек их языка из какого-то северного селения.
Они смогли договориться. И теперь у кори есть удобные с-то-ли-ки, чудесные кув-шин-чи-ки, крепкие то-по-ры. А вскоре, возможно, появятся большие лодки, каменные хижины и многое другое. Правда, с хижиной пока не очень получалось.
– Салютай! – крикнул вождю проходивший мимо соплеменник. Таллиэцалли кивнул, и мысли его резко переметнулись с развалин толстяка Цаакчапаля на новую привычку кори.
Им понравилось вставлять в речь слова из языка пришельцев. Многие уже худо-бедно начали изъясняться на пор-той-с-ком, и, словно хвастаясь, они стали использовать словечки и у себя дома. Понятно, что никак иначе не назвать то-пор, кроме как то-по-ром – нет у кори своего слова. Но зачем здороваться по-чужински «са-лю-тай»? Зачем называть лодку «ка-но-э»? Причем, не только огромные лодки пришельцев, но и свои тоже. Как будто от нового названия они станут лучше. Некоторые даже додумались вместо Земли использовать громоздкое иноземное название «пор-то-рик-то».
Именно из-за этой новой привычки на вождя снизошло откровение. Родитель–Земля, многогрудый и крепкочленный, вскормил и вырастил на себе народ сибонеев. Многие поколения общины Его-Ее детей бродят по телу Великого духа, получая от него-нее все блага, всю радость жизни. Земля питает не только тела своих детей, но и души.
«Мы то, что есть наша Земля, – прозвучала в голове вождя привычная ритуальная фраза. – Он-Она – наша суть. И что будет с сибонеем, когда он вместо имени – Земля – будет говорить бессмысленный набор звуков? Кем станем мы, если Земля станет просто пустым звуком?».
С того времени Таллиэцалли стал иначе смотреть на всё окружающее. С-то-лик удобен, спору нет. То-пор полезен. Вообще, за несколько лун жизнь кори изменилась так, что до сезона штормов любой бы назвал рассказы о ней сказкой и выдумкой! А ведь они только чуть-чуть прикоснулись к богатствам и знаниям пор-той-ев. То ли еще будет дальше!
– А что будет дальше? – недоуменно произнес вслух вождь, глядя на свои руки. А руки его непроизвольно поглаживали узоры по краю с-то-ли-ка. Как будто изгибы и выпуклости заворожили их. Кори быстро отдернул ладони и упер кулаки в бедра.
Похоже, что дальше жизнь станет полной чудес. Люди станут жить в больших прочных домах, которым не страшны будут хураканы, и которые не нужно будет заново отстраивать после каждого сезона штормов. Им не нужно будет ходить в лес – еда станет расти и размножаться прямо возле прекрасных домов. На огромных лодках они станут плавать по всему миру.
Только кто будут эти люди? Может быть, у них останутся священные шрамы, и они всё еще будут носить короткие волосы. Но это будут чужаки, говорящие чужими словами, носящие чужие одежды, думающие по-чужому. Они будут любить всё, что приходит к ним из-за моря и презирать то, что делали их отцы и деды. Ведь так легко презирать эти хлипкие хижины и утлые лодочки.
Таллиэцалли представил себе сыновей, которые начнут презирать дом своего отца. Ради то-по-ров и кув-шин-чи-ков они будут ежедневно работать у портойев. А своего Родителя, свою Землю станут называть «пор-то-рик-то».
«А что же их дети? – задумался вождь. – Они уже не будут презирать свое прошлое. Они просто не будут его знать. Кори перестанут быть кори. Как и тот старик Опенья, что, не являясь пор-той-ем, ничем от пор-той-ев не отличается».
Необычная картина предстала перед его глазами. Полногрудая статная женщина с мягкими глазами и сочными губами растила веселых и крепких детей. Время шло, ее мальчишки росли, тогда как саму женщину годы пригибали к земле. И вот она, уже оплывшая и поседевшая, но всё с теми же мягкими глазами вышла навстречу своим сыновьям. Улыбаясь, протянула к ним натруженные руки. А те лишь недоуменно посмотрели на нее и прошли мимо, не узнавая. И ушли в черноту.
Таллиэцалли снова опустил взгляд на подарок пришельцев. Больше всего ему захотелось отпихнуть ногой с-то-лик от себя. Или даже сжечь его. Словно в каждой вещи пришельцев из-за моря был яд, который потихоньку убивал в нем кори. Убивал сына Земли.
Глубоко вдохнув и выдохнув, вождь прогнал этот трусливый страх. Конечно, никакого зла в с-то-ли-ке нет. Это добротная полезная вещь. А кув-шин-чик из окаменевшей земли – еще полезнее. Проблема в том, что они чужие. Даже подаренные, даже обменянные они всё равно останутся чужими. Кори привыкнут брать всё лучшее у пор-той-ев. И никогда не смогут сделать это сами. Да, возможно, смогут повторить. Но не создать! Никогда уже кори не придумает свой первый в мире то-пор – за него это сделали пришельцы. Никогда кори не заставит вкусные семена расти там, где хочется ему, – вон уже зеленеют пор-той-ски-е гря-ды.
«Мы сможем только повторять, – вздохнул Таллиэцалли. – Идти по их следам, как молодые охотники идут за опытными следопытами. Мы сможем всё это считать своим, только если сами станем ими – пор-той-я-ми. Со всеми своими дарами и дружескими улыбками они пришли и встали на нашем пути. Лишив нас всего. Когда-нибудь мы сами могли научиться делать все эти удивительные вещи. Сами поплыли бы к далеким берегам… Неужели этому не бывать? Неужели всё, что нам осталось, – забвение?».
– Забвение, – покатал он жуткое слово на языке. И, видимо, сделал это слишком громко.
– Что? – обернулась в вождю его жена. Она уже давно села перед входом в хижину, уложила принесенные из леса листья и начала плести новую циновку.
– Ничего, жена. Тебе послышалось.
– О! А вон и тот старый портой идет, который помогает Цаакчапалю каменную хижину строить. Ты ведь говорил, что хочешь с ним поболтать. Разве нет?
– И верно, жена. Сходи-ка к нему, предложи ему свежей воды и пригласи к нам в дом.
… Рослый Опенья склонился, проходя под крышу хижины вождя. Все называли его стариком, но возраст этого крепкого мужчины было трудно угадать. Собранные в пучок волосы были не седыми, но пестрыми. Кожа на руках – грубой и морщинистой, но не обвислой. И все зубы целые – по крайней мере, те, что были заметны, когда тот говорил.
– Ты звал меня, вождь? – вежливо, но спокойно спросил гость. Языком кори он владел уже неплохо.
– Да, друг, – кивнул Талллиэцалли. – Садись, испей воды.
Мужчины не спешили. Они оба хорошо понимали, когда придет пора для вопросов.
– Опенья, ты как-то говорил, что, хоть и прибыл с портойями, сам портойем не являешься.
– Так и есть, вождь.
– А как называется твой народ?
– Мои родичи называются ара.
– Расскажи мне, Опенья, что стало с твоим народом?
Глава 9. Исус-Мавубу
Когда Дом ЙаЙа находится далеко в стороне от домов людишек – это правильно. Остаешься наедине с великим духом и сыном его. Есть время подумать о вечном. И все эти глупые детишки и горластые бабы не надоедают: помолись за то, помолись за это! Просят ведь за всякую постыдную мелочь. И не дарят за нее ничего. Когда Дом ЙаЙа стоит далеко, из-за всякой мелочи не пойдешь ноги стаптывать. Так что портойю нужна веская причина, чтобы тащиться в лес, на холм к священному Кресту. А значит, и благостному Морту не часто приходится отвлекать ЙаЙа молитвами.
Правда, за едой далеко ходить. Но служение ЙаЙа и Исусу требует жертв. И не только от Морту. Раньше на Рефигии Ультиме благостный выклянчивал еду, теперь брал. Благо, на Порто Рикто семей не было, многие питались с общего стола, на который приходилось готовить немногочисленным женщинам. Морту более всего любил ходить к печи, где хозяйничала жена Фелига. Она каждый раз смотрела на него исподлобья, чего священник искренне не понимал. Ведь он отметил ее дар поварихи, потому и выбрал. А значит, этим гордиться стоит.
– Ты посмотри, какую чашку здоровенную сделал! – ворчала баба, толщиной зада не уступающая Морту. – Не стыдно объедать мальчиков? – махнула она в сторону башенников, ждавших своей очереди.