Василий Кленин – Холодина (страница 46)

– Да мне по…

– Мне не по! Нам с ней жить потом в одном доме.

Некрасномордый Олег выдохнул, резко улыбнулся и поднял руки: сдаюсь, мол.

– Олег, а почему ты не работаешь? – спросила Лера у мужниного друга. – У тебя же такая профессия хорошая! А ты вечно с какими-то… авантюрами…

Женщина под конец смутилась прямоты своего же вопроса, но собеседника это никак не смутило.

– Да манал я эту работу, – распевно ответил он. – Может, вам с Коляном и нравится по чужому распорядку жить, а я не такой. Я лучше день в гараже просижу, потом за час назавтрева натаксую…

– Но…

– Чего ты лезешь? – сухо бросил жене Колян. – Нахрена эти тупые вопросы?

Кровь отхлынула от лица Леры, губы ее сжались в тонкую ледяную полоску.

– Пойду к Грише. Когда вспомните, что у нас сегодня годовщина – позовёте.

Женщина двинулась вниз по участку. За спиной прошелестел тихий шепот «Колян, х**и ты творишь?», и это немного грело душу, но видно было, что чернота расползается по ее сердцу. Она тихо бормотала что-то неразборчивое, но злое. Как раз за такое бормотание в Средние века на кострах и жгли.

А потом бормотание резко прекратилось, сумрачное лицо Леры посветлело, и неожиданно нежным голоском она окликнула:

– Гришенька!

Вот тут я и увидел Слышащего.

Глава 27. Рисовать – Фифа какая – Боль слов

На открытом пятачке, под солнцем за раскладным детским столиком сидел мальчик лет восьми. Может быть, я его и не узнал бы. Все-таки тут он тут заметно светлее, волосы его аккуратно подстрижены, да и вообще, внешний вид не выдавал никаких особых аномалий.

Но мальчик Гриша за своим столиком рисовал. И я моментально опознал эту привычку наваливаться на стол, скрещивать ноги под стульчиком – это был тот самый дурачок. Тот самый парень из моего настоящего. Которого псевдоМакар приказывал мне убить.

По столику в изобилии были раскиданы цветные карандаши, но в руках у Гриши был только черный. На оклик Леры (матери?) он не обернулся. Вообще, проигнорировал ее появление, и Заведующая робко осталась стоять в тени яблонь. А ребенок увлеченно черкал чернотой, создавая какое-то чудовище. Мрачное, страшное, кляксой расползающееся по всему листу бумаги, стремящееся захватить всё пространство.

Ветерок нервно дернулся – и Гриша замер. Обычно, он ни на кого не смотрел прямо, всё время норовил изучать искоса. И сейчас мальчик какое-то время не хотел поднимать голову. Дергался, но останавливал себя. И так несколько раз. Но постепенно голова поднималась всё выше. Он бросил робкий взгляд на небо. Снова опустил глаза в испуге. Глупый разум дурачка не научился еще прятать эмоции, и стоящей у яблонь матери было видно, что мальчику очень хочется снова прикоснуться к тому, что он зацепил. И хочется, и страшно.

Наконец, Гриша резко поднял глаза. Радостный ветер тут же закружил, завертел скопища белых яблоневых лепестков, которые рукавами заколыхались на фоне синего неба, свиваясь, переплетаясь, закручиваясь в спирали. Птицы самых разных мастей тут же дружно запели в унисон с ветром, создавая звуковое обрамление картинке. Даже бездонное небо решило не оставаться равнодушным задником полотна, а стать его полноценно частью. Метастазы облаков проявлялись то тут, то там наполняя картину волшебной глубиной. В довершение общее чудо обогатили майские ароматы.

Гриша завороженно смотрел на небо.

Он услышал чей-то зов. Намного более понятный, более близкий и точный, чем всё то, что он слышал прежде. Гриша не любил слова. Можно смело сказать, что он их ненавидел. Потому что те причиняли ему физическую боль. С самого раннего детства он видел мир ясно и четко. Так же ясно он видел колючий шипастый барьер, который создают слова на пути к этому миру. Изо всех своих детских силенок он бежал от слов, прятался от них, не желал их впускать в себя. Разумеется, вызывая слезы у матери и черный ядовитый гнев отца. Слова преследовали его всюду, и никто вокруг не желал понимать, что они не нужны. И мать с отцом, и все прочие люди жили за той колючей стеной. И не имелось между ними дверей для связи.

Люди считали Гришу неполноценным, он же жалел их. Но еще больше боялся. Дабы сгладить конфликт, он шел на попятную и заучивал некоторые фразы, чтобы порадовать людей. Заучивал, как попугай, изо всех сил стараясь не впускать в себя их смысл. Так было чуть менее больно. Но как понять, когда и какую мелодию слов нужно пропеть? Это было так абсурдно, Гриша частенько ошибался. И несколько лет назад вдруг осознал, что не только слова могут причинять боль.

Черный, злой, вечно пугающий отец начал изо всех сил лупить его. Лупить, не взирая, на крики и слезы матери. Лупил до тех пор, пока мальчик не произнес ту фразу, что требовалось: «Папу нужно слушаться». Это были первые слова, смысл которых он понял. И в тот же миг стал видеть тесную черную клетку, которая начала возникать вокруг него. Он видел ее постоянно и постоянно испытывал страх. Страх, к которому привыкнуть не получалось.

Но сегодня… Сегодня случилось удивительное! К нему обратился некто совершенно чужой и, при этом, невероятно близкий! Потому что они видели, чувствовали, воспринимали мир одинаково! Они оба были по эту стороны черной и колючей стены.

Чужак был совсем маленький, он вообще ничего не понимал об этом мире. А черную и колючую стену просто не видел. Счастливчик. Гриша понимал ясно: то, чего не видно – не существует. Маленький некто был лишен страха боли и самой боли. При этом, небесный гость оказался страшно любопытен. Незнакомый малыш нарёк его Слышащим, и это необъятное понятие описывало гораздо лучше, чем мерзкие колючие звуки, слепленные в ничего не значащее слово «Гриша». Бессмысленные звуки. Слышащий лишь чувствовал, что «Гриша» намного болезненнее, чем, например, «Гришенька».

Некто с жадностью впитывал богатые знания, которыми Слышащий делился щедро и с радостью. Затем оказалось, что и этому малышу тоже есть что дать взамен. Малыш-то, оказывается, много где побывал и много что видел! Иногда Грише казалось, что это даже не один малыш, а бесчисленное число таковых, но так прочно спаянных в нечто единое, что каждый одновременно пребывает в каждом… Нет, это мальчик еще не мог осознать.

– Гришенька… – донеслось откуда-то издалека.

Слышащий часто-часто заморгал и опустил взгляд. Оказывается, пока он общался с Разумом, времени-то практически нисколько не прошло! Вот что значит настоящее полноценное общение.

В своей левой руке мальчик обнаружил карандаш. И лист на столе лежал новый, а старый – с чудовищем – был небрежно сброшен на траву. На этом новом листке бумаги самыми разными цветами было нарисовано… нечто. Всё то, что маленький Гриша чувствовал, пока наслаждался общением с Разумом. Всё это время, не глядя на бумагу, он яростно водил левой рукой, сменяя один карандаш за другим, создавая невероятное переплетение линий, цветовых пятен… Смысл уследить невозможно. Но в каждой черточке царила гармония.

– Гриша… – мать подошла поближе и увидела новый рисунок. – Ой… Это… Это красиво! Коля! Олег! Вы только посмотрите, какую красоту наш Гришенька нарисовал!

Женщина даже не обратила внимание, как мальчик непроизвольно закрыл телом свой новый рисунок. Который создал под влиянием беседы с Разумом и совершенно не хотел кому-то показывать.

Но за фанерным столиком оживились. Колян хотел уже окончательно развязаться с дурацкой идеей про разведение свиней на даче, а Олег желал подбодрить Леру, которой ни за что прилетело от мужа.

– Ну-ка, ну-ка! Чего там наваял ваш мелкий? – с неименной бодростью вопросил он, размахивая заново наполненным стаканом.

Вся компания двинулась к детскому столику. Слышащий какое-то время смотрел на них, повернув голову набок и косясь, а потом начал передвигать столик, закрывая свой рисунок от непрошенных зрителей. Закрывал его спиной, наваливался всем телом. Действия его не остались незамеченными.

– От, ёпта, фифа какая! – со смехом подначил мальчика Олег. Без злобы в голосе, просто не умел иначе. – Ну, покежь, Гришка! Ну, бляха муха!

Слышащий только сильнее скукожился над столом. Как наседка над своими яйцами, завидевшая хозяина. Понимает, что любое ее сопротивление обречено, но надеющаяся: а вдруг сейчас пронесет? Вдруг сейчас бессердечная рука не полезет в подбрюшье?

Не пронесло. Мрачный Колян навис над сыном и тихим шипящим голосом произнес.

– Ты мне это прекрати… Григорий! Ну-ка, быстро покажи рисунок дяде Олегу.

Ему было, в общем-то плевать на рисунок. Он знал, кто его сын. Умственно отсталый. И этот бракованный ребенок никогда не сделает того, чем можно было бы погордиться перед «дядей Олегом». Но Коляна бесило другое. С неизменной методичностью он всегда пресекал в своем сыне непокорность. Воспитывать такое бесполезно, а вот дрессировать – необходимо. В этом он видел свою главную отцовскую задачу: человеком Грише уже не стать, надо хоть безопасным для общества сделать.

А мальчишка более чем явно проявлял непокорность. Отец подошел к ребенку, опустился рядом с ним на корты.

– Ну-ка, посмотри на меня.

Слышащий съежился. Он бросил косой взгляд, но не повернул головы. Он ни на кого не смотрел прямо. Почти никогда.

Колян положил голову на макушку мальчику, потом резко сжал светло-русые вихры (которые каждый раз напоминали ему, как же этот выродок непохож на него самого) и насильно повернул ребенка лицом к себе. Это можно было сделать относительно безболезненно, но отец намеренно потянул за волосы, чтобы кожа на голове натянулась.