Василий Киляков – Посылка из Америки (страница 9)
– Между первой и второй промежуток небольшой.
– Три тысячи рябчиков бутылка, батя. А ты говоришь «гадость». «Блек Джабел». Во, читай…
– Что ты? – испугался Данила, даже жевать престал. – Три тысячи? Это ж полкоровы!
– Ну, за шесть тысяч никто коровы не продаст, хотя в вашей «очумеловке» шут его знает. Нищета тут такая, что, пожалуй, и продадут, а?
Валера поперхнулся, закусывая ветчиной, засмеялся, закашлялся. Ему услужливо застучали по спине, чтобы не подавился.
– Чертово тырло! Дожди пойдут, гляди-ка, и на «джипе» не вылезешь. Вот откуда я родом, Валера. Как вспомнишь, так вздрогнешь, со стыда сгораешь: из дикарей сиволапых. Уж ладно бы Германия или Дания, ну хотя бы Рига, а то село Мукасеево на речке Вобля.
– Речка хорошая, да. Щука опять пошла. А ты был там, в Германиях-то, сынок?
– «Был». Не был, а жил. Недавно опять оттуда. Вот житуха, шик. И одежда, и люди умные – словом, другое измерение.
– Петя, а ты на сколько к нам? Поживешь?
– Дня на два шеф отпустил. Как позвонит, надо отчаливать тем же часом. Он в охотохозяйстве, верст сто отсюда. Пока доедешь…
– Отпустил, значит?
– Он пьяный – добрый. Батина болезнь у него, «птичья», вот боюсь, не заразная ли. Ты что, мать, плачешь, что ли?
– Столько годочков не был – и на два дня?
Через полчаса вышли на крыльцо, заметно повеселевшие, сытые. С дымящимися сигаретами – черными тонкими и белыми.
– А хорошо тут у вас, батя, и что главное – тишина. И такая свежесть, даже сила откуда-то, как в детстве: кажется, воздуху наберу – и сейчас – облака раздую, честное слово.
Вдали растянуло-растащило тучи. Солнце осветило прямо и просто – отверзло лазурную высокую чистоту, отразилось в черном бокастом, жуково-округлом «джипе», в луже у крыльца с утонувшей травой и куриным пометом.
– Зови гостей, мать!
Сдвинутые столы накрыли, как на свадьбу, на улице.
– Во, мать, расставляй: пиво «Специальное», а это дыни, режь, конфеты «Третьяковка», колбаса, сыр «Барбарин»…
Гости собирались на новость: «Приехал Петро, да – богатый… Объявился».
Выпили, скромно накладывали в тарелки картошки, потянули странную колбасу на вилках, сыр с крупными ноздрями. Тарелки у всех были важно полупусты, но только до третьей рюмки. Данила пытался шутить, веселить гостей, загадывал старые забытые и оттого без решения загадки:
– А вот угадайте-ка, кто над нами вверх ногами.
Смотрели вверх, на телесно-выпуклые, величественные нависшие над столами сучья тополя, на сквозившее синью небо в них, не могли догадаться – все обычно, ничего такого загадочного.
– А… что сырое не едят, а вареное выбрасывают?
И опять нависало легкое гостеприимное молчание.
– Лук, – подал голос кто-то.
– Тост… Тост…
– Это у нас директор Силкин, когда еще косили в лугах и столовка там была, у парома. Ему щи принесли, официантка принесла, а он ей: «У тебя пальцы-то во щах». А она: «Ничего, они не горячие…»
– А-а, побрезговал. Небось, теперь не побрезговал бы, когда развалили все, да поздно…
– Это что же за машина, Петь?
Петр, весело и грустно глядевший на собравшихся, насмешливо закинул голову.
– Которая, эта? Рабочая наша. Поди, и не видал такой. На охоту ездим. Еще три разные, в офисе.
– А ты что же делаешь в этой машине? В офисе?
И Петр сбивчиво и с явной насмешкой над глупостью деревенских стал объяснять, что он – инспектор по безопасности, а проще – личный охранник…
– Телок?! – воскликнул кто-то, и все засмеялись.
– Это ты «телок», понял, а я – личный…
– Кто же на него нападает, на твоего «шефа», от кого ты его охраняешь? – близоруко щурясь от солнца и похватывая корявыми перстами лысеющую голову, всерьез ничего не понимая, спросил Данила. Матери не понравилось, как сын перемигнулся с водителем, оба засмеялись:
– От людей, батя, от народа лихого. Может, ты не слышал, в Москве на Рублево-Успенском уже противотанковые рвы роют.
– Что ты? Кто же вступил-то в Москву? Не чеченец?
За столом засмеялись, но уже как-то сдержанней, невесело.
– А медаль-то за что же у тебя, тоже за охрану?
– Какая медаль?
– Вот, – оглядывая с гордостью гостей, мило улыбнулся Данила, – ай ты забыл? Та, что ты прислал, с фотографии.
– А-а, эта? У меня их много, медалей-то, там дома, в городе.
Данила с гордостью обвел всех глазами, Степанида поджала губки.
– Ну, сынок, расскажи, как там было, на войне?
– На войне плохо, батя. Что тут расскажешь, – насыпая в рот соленые фисташки и запивая их пивом, рассказывал Петр. – Жрать нечего. Даже тому, кто с медалями. Дело дрянь… Плесни еще виски. Эй, эта бутылка пустая, «покойника» под стол! На столе пустой посуде не место, примета такая. Чтобы жизнь полней.
Шофер, спохватившись, спустил порожнюю бутылку, поставил ее на землю под ножку стола.
– Бать, а где же Витька Ступа, Володька Лихой?
Отец опустил голову:
– Нет никого.
По наступившей тишине застолья стало понятно: кто спился, кто потерялся в жизни. Нет детства и нет юности. Все проходит, особенно в нынешнее время…
– А все-таки, кого ты охраняешь, если не секрет? Генерала? Чего отшучиваешься, или в разведке? В госбезопасности?
– Круче бери. Генерального директора ЗАО «Термокор».
– Что же это за фамилия, или должность такая? Кто же он, какой нации?
– Нашей, батя. Наверное, нашей. Не уточнял. Это как если бы ты предколхоза своего Силкина охранял, – несколько тушуясь за явную глупость отца, «нетолерантность» его, попробовал перевести все в шутку Петр. – Какая разница, какой он нации, твой Силкин, лишь бы платил хорошо, приплачивал, а? Или нет?
– Та-ак…
– Ты чего погрустнел, батя?
– От кого же мне его охранять, председателя моего?
– Так говорю: от злых людей. А больше того – от бедноты нынешней.
– От бедноты? А я кто, а мать твоя? А ты сам? Или разбогател ты? Где ж твое богачество…
– Нет, но скоро разбогатею.
За столом приняли шутку, засмеялись, но как-то не весело, принужденно.
– А чего ж его охранять, Зао? Или он вор, или растратчик?
Петро с шофером опять переглянулись, засмеялись: