Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 3)

Иногда, в базарные дни, Тодор захаживал в церковь, не молиться, а от праздного любопытства. Молитвы он не знал, но в бога верил, он помнил, когда был маленьким, дал слово матери верить богу.

…Когда богослужение закончилось, все верующие покинули церковь, Тодор смотрел на иконы, ища бога, к нему подошел священник.

– Ты что, – спросил он, – неверующий?

– Почему? Я верующий!

– У нас все верующие крестятся, я смотрел за тобой, ты ни разу не осенил себе крестом, наверное, ты не из наших мест? – сказал священник. – Я своих прихожан всех в лицо знаю.

– Да, я не из этих мест, но теперь я здесь живу. Михея знали, наверное?

– Это, Михея-солдата? Королева?

– Да-да! С ним я приехал. У меня родители погибли, а Михей был другом моему отцу, вот он и привез меня.

– Знаю, староста рассказывал мне твою историю, а вон та повозка, что у ворот стоит, не твоя ли?

– Да, моя.

– Как же тебя зовут? Фамилия-то как у тебя? Ты ведь у меня в церковной книге не записан.

– Тодор меня зовут, а фамилию не помню, был маленьким еще.

– А отца как звали?

– Отца звали Иваном, он был кузнецом.

– Коль помнишь, как звали отца, то запишем тебя Федором, а не Тодором. Тодор – это Федор. А фамилия будет Иванов. У нас, когда ребенок родится, имя дают родители, а фамилию записываю я в церковной книге по имени отца или же по-уличному, – объяснил священник, закрывая церковную книгу. – А местность, где ты поселился, называется Полевое Чекурево, есть еще Лесное Чекурево, возле городишки Алатырь. А за то, что зарегистрировал, причитается с тебя два рубля. Только не забывай, сын мой, по воскресным дням приходить в церковь помолиться.

– Хорошо, – смиренно ответил Тодор.

– Ну ладно, а теперь Федор, отвези-ка на своей повозке меня до дома, матушка заждалась, наверное.

С этими словами священник позвал Илью, сторожа церкви и, перекрестившись, двинулся к выходу. Новоявленный Федор последовал за ним.

Батюшка, отец Вириней, жил со своей матушкой Степанидой в самом конце села Арапусь в пятистенном шатровом доме, недалеко от базара. Напротив их дома расположились лавки богачей села. Тут были лавки с мануфактурой, лавки с продуктами питания, лавки скобяных изделий, керосином. Хозяином мануфактурной лавки с Алексеем Петровым Федор был хорошо знаком. Он частенько оказывал ему услуги по привозу товаров. Алексей был нежадным, как другие богачи. Федора он уважал за его честность, простоту, трудолюбие, иногда приглашал в гости, в большие праздники. Сам Алексей был родом с села Батырево, что в двадцати верстах от села Арапусь. Под его коленкоровым фартуком обрисовывалось брюшко, похожее на небольшую дыньку – нечета раздутому брюху попика, отца Виринея. Его не распирали жизненные силы.

И все же лавочник умудрился родить трех резвых девчонок – Анну, Клаву и Лизу, – и эта троица подбирала волосы в пучок на макушке и начала интересоваться Федором. Девушки то и дело пекли пышные бисквиты, вышивали коврики и дорожки, бренчали на пианино и придумывали смешные каверзы. И вполне естественно, что они поглядывали в сторону видного плечистого молодого человека, бывавшего у них частенько после поездок, то в Батырево, то в городок Алатырь, что в шестидесяти верстах, с Алексеем, их отцом. Ни у кого и в мыслях не было сватать одну из барышень Петровых за Федора, у которого такие заскорузлые руки и хижина за рекой Була, и рыженький песик, вечно виляющий хвостом. Вот еще, с какой стати! Но барышни Петровы не гнушались сунуть бисквитный пальчик молодому человеку в рот, чтобы испытать, прикусит или не прикусит, и пока они ждали каких-то интимных знаков, вся кровь в них становилась игристой, как та фруктовая шипучка, что они делали дома. Анюк, Клава и Лизук с напряженным любопытством ждали, когда можно будет поставить красавца Федора на место или истерзать, если не окажется повода ставить его на место. Они ждали. И кровь их играла, как фруктовая шипучка.

Молодой человек не намеревался и уж, конечно не делал попыток слишком сблизиться с ними. Почему – трудно сказать. Быть может, мешала робость или что-то еще. Иначе он не устоял бы перед их узенькими талиями, их талантом свертывать столовые салфетки и украшать камины самодельными веерами из бумаги. В конце концов, он стал мучением для Петровых. В особенности, когда в предпоследнее свое посещение он отбил угол у мраморного умывальника в лучшей комнате для гостей. Все тотчас же в один голос заявили, что Федор сущий медведь и прямо создан, чтобы делать не то, что надо и, конечно, чего же еще можно ожидать от сына деревенского кузнеца, каким был его отец.

Вечером того дня, когда Федор разбил мраморный умывальник, в местном зале состоялся благотворительный бал в пользу церковного фонда, куда и Федор был приглашен.

Весь вечер на редкость усердная скрипка без конца выпиливала вальсы. Молодой человек в неподобающей случаю одежде сидел и с мрачным видом следил за построениями кадрили, пытаясь найти в них закономерность. Следил без особого любопытства. Золотые узоры то сливались, то расходились. На девичьих лицах цвели улыбочки. Глубокие глаза молодого человека оберегали его от всех, кто мог на него покуситься. Он ведь был совсем беззащитен. Однако никто не дерзнул.

Немного погодя, когда ему стало казаться, что он начинает постигать фигуры танца, когда он вздохнул и скрестил вытянутые ноги, к нему подошла взмыленная матушка Степанида. Она успела напечь пирогов, переписать уйму программ, накормить детей, сменить пеленки и сколько уже раз за вечер кого-то к кому-то подтолкнуть, и теперь, запыхавшись и отводя лезущие в рот концы волос, принялась осуществлять тонкий, чрезвычайно важный замысел.

Не успел Федор подобрать ноги, как попадья исчезла, оставив вместо себя тоненькую девицу. Девица, вертя головой, смотрела во все стороны, только не на Федора. Он это заметил.

– Сядьте, – приказал он, глядя на свои башмаки, ерзавшие по навощенному полу взад-вперед, в знак не то почтительности, не то протеста.

Девица села.

Руки у нее были худенькие.

Пальцы ее, далеко не такие холеные, как у Анюк, Клавы и Лизук, теребили голубое платье; оно было явно ей велико и, если говорить правду, одолжено ей Степанидой, попадьей, доставшей его из коробки, где оно пролежало бог знает сколько времени.

– Одно скажу, – жарко здесь, – сказал Федор.

– А на улице холодно, – заметила она, смахивая несуществующую пылинку с платья.

– Да ведь столько народу, – сказал он. – Надышали тут.

– Вы танцуете? – спросила она.

– Нет, – ответил Федор.

Она готова была сознаться в том же, но внезапно удержалась. Отвага сделала ее хитрее. Она сумела изобразить легкую улыбку.

– Смотреть, как танцуют, даже интереснее, – сказала девушка. Ее не смутила эта неправда. Хватит и того, что он заметил ее робкое смятение.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Федор.

Зал был заполнен и переполнен музыкой, смехом танцующих, и невозможно было расслышать, что он сказал, но она знала – ей задан неизбежный вопрос.

– Меня как? – улыбнулись ее тонкие губы.

Она наклонила голову и быстро написала что-то на листке бумаги карандашиком, который нынче вечером презентовала ей матушка Степанида, чтобы записывать танцы за кавалерами, но кавалеров не нашлось.

Он видел темные веки на ее опущенном лице и тени во впадинах под скулами.

– Вот, – коротко засмеялась она.

– А вы лучше скажите словами, мне хотелось бы услышать ваше имя с ваших уст, – сам покраснел до кончиков ушей, не хотелось признаться, что ему так и не пришлось научиться грамоте.

– Анастасия Яковлевна Королева.

– Анастасия Королева? – медленно и как бы сомневаясь, спросил он.

– Да, да, – сказала она, – вот так меня зовут. Надо же человеку иметь какое-то имя.

Взгляд Федора неудержимо притягивали эти опущенные веки, а имя перестало интересовать его, словно ненужный ярлык. Но ее веки этого не заметили.

Теперь Федор начал припоминать эту тоненькую девушку.

– Вы из тех Королевых, что живут в Батырево?

–Да, – ответила девушка, как бы обдумывая этот вопрос. – Но не совсем. Отец и мать у меня умерли. Я сирота, понимаете? И жила я у дяди и тетки, которые и есть те самые Королевы с Батырево.

– Вот что, – сказал Федор. – Теперь я, кажется, вспомнил.

Это только ухудшило дело.

Потому что вспомнил он лачугу в Батырево. Вспомнил ребятишек, играющих под дождем. У Королевых была куча ребят, по улице они ходили гуськом и босыми ногами вздымали пыль либо месили грязь. Он вспомнил эту девочку с голыми ногами, до пол-икры забрызганными грязью.

– Что вы вспомнили? – спросила она, стараясь прочесть это на его лице.

Но прочесть ей ничего не удалось. Она видела перед собой просто молодое мужское лицо, и так близко, как ей еще никогда не случалось видеть.

– Что вы помните? – глухо произнес ее рот.

– Вас, – сказал он. – А было ли там что-то еще, – не помню.

Какая славная кожа у этого человека, подумала она. Вот взять бы и потрогать.

– Мало вам одной такой гадости, – засмеялась она, крепко упершись ладонями о края стула и чуть покачиваясь.

– Я тогда приезжал за товаром к Никитинам, иногда, пока готовили товар, выходил в село, присматривался, любовался домами.

– Дядя работал у Никитиных, только недолго.

– Да ну? – сказал Федор. – Что же он там делал?

– Ох, – вздохнула девушка, – я уже и забыла.

Потому что старик Королев нанялся сгребать коровий навоз и укладывать в бурты. Это длилось недолго, ибо, что касалось работы, то она у дяди Королева всегда бывала недолгой. Он любил лишь одно занятие – лежать под хмельком в тени и издали рассматривать ногти на ногах.