Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 2)

Сколько сирот, сколько бездомных оставила война между турками и болгарами на болгарской земле!

…Костер уже еле тлел. Тодор поежился, потянулся вперед, поворошил красные угли, и огонь с новой силой взмыл вверх, в ночную темь. Круг света захватывал лошаденку; она лежала, подогнув коленки. На морде её болталась пустая, уже ненужная торба. Щенок, распростертый на земле, положив морду на лапы, подполз ближе, ткнулся носом в руку Тодора, лизнул. Михей лежал, постанывая от боли в ноге с открытыми глазами, прислушиваясь к ночным шорохам. Заметив движение Тодора, охрипшим голосом он спросил: « Ну что, сынок, может, двинемся дальше?» на что мальчик ответил: « Пожалуй, пора». Тодор встал и ринулся в утро. Иного выхода не было. Быстро перекусив на дорогу, двинулись в путь. Повозка покатилась по колеям дороги на восток. Веселая лошаденка встряхивала челкой, а пес бежал, высовывая розовый язык. И плыли реденькие облака.

–Ну вот,– ласково усмехнулся Михей. – Дорога будет долгая и дальняя. Ты уж не сетуй, Тодор.

– Что толку сетовать, она короче не станет. – Тодор прищурив глаза, грустью, тоской оглянул пространство.

Тряслась повозка. Дорога тянула за душу. И Тодор, уже охваченный тоской расставания, медленно отрывался от этих мест, от болгарской земли, где он прожил двенадцать лет своей жизни. Он помнил, как еще совсем мальчишкой раздувал для отца мехи в кузне, как подавал отцу звонкие подковы или сметал с полу серые обрезки копыт и аккуратные желтые яблочки конского навоза, помнил мать, ее глаза, ее наказы.

– Тодор, – сказала однажды мать, – обещай мне любить господа бога и никогда не брать в рот ни капли спиртного.

– Ладно, – согласился мальчуган, ибо и о том и о другом имел весьма смутное понятие, а в глазах его искрилось солнце. Ох, вот теперь у Тодора сжалось сердце. Придерживая вожжи в руках, Тодор обернулся в последний раз на отчий край.

Ехали долго-долго. Вскоре сквозь заросли кустарника потянулась песчаная дорога, и ей не было конца. Повозка кренилась, хрустел песок, лошаденка густо и энергично всхрапывала и, вызывающе фыркая, струила здоровое дыхание из розовых ноздрей. Тодор сидел, не отрывая глаз от дороги, его не мучили тревоги, чего порою втайне опасался Михей. Не мучили потому, что в полном неведении жизни, такой, как она есть, и при полной нищете той жизни, какой он жил, мальчик совсем не представлял себя, что его ждет, разве только, что ему придется вечно сидеть в этой повозке, вытянувшись в струнку. Быть может, эти нескончаемые камни, и солнце, и монотонный песчаного цвета ветер – это и есть жизнь???

Теперь повозка катилась повеселее. Ветер сдувал пот с лошадиной спины прямо им в лицо. Неистово клубились запахи взмокшей кожаной сбруи и раздавленных листьев, которые ветер сдирал с деревьев у дороги. Летело все – ветки и листья, лошадиная грива и кожаные полоски вожжей,– и стремительно несся ландшафт. Но быстрее всего несся ветер. Ветер, который отнимал все, что приносил с собою.

Якулов Георгий «Пейзаж с телегой и лошадью»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Прошло три года, как приехали Михей с Тодором в Казанскую губернию. Губерния была большая, в основном жили здесь малочисленные народы. Жили привольно. Селились в основном вдоль великой реки Волги и ее притоков; и малых, и больших. Река Була, приток Свияги, тянулась вдоль деревни Михея. Сразу за деревней, с юга и востока, тянулся лес. Мать Михея не дождалась сына, сестра Альдук со своим мужем Карпом и с двумя сыновьями Андреем и Петюк, жили в доме Михея. Стены их деревянного домика начали расседаться. Где жить Михею с Тодором? С чего начать жизнь? Михею не хотелось вмешиваться в жизнь сестры. Он решил отделиться, сестра была непротив. Из небогатого хозяйства ему досталось нетель и одна ярка.

У старосты Михей обменял нетель на заброшенный участок на правой стороне реки Була, поближе к лесу в урочище Чекурево.

Составили купчую, но на имя Тодора. Вырыли пока землянку. Участок был – сплошные заросли, хотя земля местами хорошая. Пока возились землянкой, нога у Михея совсем распухла, пошла краснота, стала мерзнуть, в теле поднялась температура. Расхворался Михей не на шутку. Тодор на повозке привез Альдук, сестру Михея. Вдвоем они ухаживали за ним, ночью дежурили по очереди, а тому было все хуже и хуже, краснота поднималась все выше. Михей начал бредить.

На следующий день, ближе к обеду, Михея не стало. Единственный фельдшер на всю округу, который жил в селе Асла Арапусь констатировал смерть диагнозом « гангрена». Похоронили Михея на кладбище села Арапусь, рядом матерью.

Теперь у Тодора исчезла последняя опора, на чью поддержку надеялся он. Альдук для виду приглашал Тодора жить у них, зная, что Тодор ни за что в жизни не захочет быть им обузой. Тодор отлично понял, что теперь вся его дальнейшая жизнь зависит только от него самого.

Но как-то жить надо дальше, знать, на что эту жизнь нацелить. Одолеть тишину, и камни, и деревья, и кустарники. И все казалось невозможным в этом мире.

Начался новый день; Тодор встряхнулся, походил по участку – просто, чтобы поглядеть на то, что принадлежало ему, и принялся расчищать заросли. Топор и пилу поточил основательно.

Позавтракал не спеша, покормил и собаку, которая не отходила от него.

Первое его дерево упало, прорезав прозрачную тишину, грохнула о землю, как взрыв. Потом пошла мелочная борьба с убийственно вездесущим кустарником, к которому с топором, и подступиться трудно, он возникал за спиной, предупреждая о себе кровавыми царапинами на теле, ибо Тодор снял с себя все, кроме черных, словно изжеванных штанов. Над этой неблагопристойностью извивалось его золоченое тело – не от боли, а от яростного нетерпения. Будущее – сильная анестезия, и он не чувствовал ни царапин, ни ран. Он работал, а кровь запекалась на воздухе.

Так прошло много-много дней. Тодор расчищал свою землю. Мускулистая лошаденка, встряхивая неподстриженной челкой, натягивала цепные постромки и волочила бревна. Тодор вырубал и жег. Порою у него, одержимого демоном устремленности, ребро словно переливались под кожей. Порою его обычно влажные подвижные губы деревенели и шелушились от жажды. Но он жег и вырубал. Вечерами он простирался на куче листьев и мешков, лежавших на теперь уже мягкой, спокойной земле, и тело казалось ему бескостным. Сон наваливался на него тяжелой колодой.

Там, в искалеченном топором лесу, который еще не сжился со своим новым лицом, человек вскоре начал строить дом, вернее, хижину. Тодор притаскивал стволы и обтесывал. Не спеша. Он собирал щепки в груды. Так же грудились и дни. На вырубке, где работал Тодор, одно за другим начинались и кончались времена года. И если дни раздували в нем ярость, то месяцы ее приглушали, время в своем течении то становилось осязаемым, то растворялось ни во что.

Но между пней, уже переставших сочиться, вырастал дом. Или, скорее, символ дома. Его аккуратные бревенчатые стены отвечали своему назначению. Были окна, освещавшие продолговатую комнату, была и железная печка в форме спичечного коробка, из которой наконец-то повалил дым. Потом Тодор сколотил веранду. Она получилась приземистой и не бог весть как украшала дом, но и не резала глаза. Когда смотришь сквозь деревья, видно, что это дом, построенный Тодором, хоть и простой, но настоящий дом.

Будь тут соседи, как радовал бы душу этот дымок, каждый день, выходивший из трубы от печки в форме спичечного коробка. Но соседей пока не было. Лишь иногда, в тихие дни, если напрячь слух, можно услышать где-то в голубоватой дали стук топора, похожий на биение его собственного сердца. Только где-то очень далеко. Или, еще дальше, – петушиный крик. Но может, это только чудилось. Слишком он был далек, этот крик.

Иной раз Тодор отправлялся в ту даль на своей повозке с высокими колесами. Тогда вырубленная поляна надолго оглашалась жалобным воем и скулением рыжего пса, привязанного цепью к столбу веранды. Но проходило время, и все стихало, и желтые песьи глаза бдительно наблюдали за тишиной. Или за вороном, взбудоражившим голубой воздух, или за мышью, мелькнувшей на грязном полу. Покинутый пес теперь сторожил тишину. Несмотря на цепь, он уже не принадлежал этому дому, грубо сколоченному руками человека.

Тодор жил в основном извозом. Он договаривался владельцами лавок о доставке товаров с Батырево или с городишки Алатырь, дорога куда, проходила через лес.

Тодор всегда что-то привозил на повозке. Как-то он привез большую и громыхающую железную кровать; прутья на спинках были немного погнуты ребятишками, старавшимися просунуть между ними головы, и еще он привозил всякий железный хлам, куски труб, ржавые лемеха, надеясь, что со временем поставит кузню на берегу реки Була. И еще он привозил иногда всякие необходимые припасы – муку и пузырек болеутоляющего средства, и солонину, керосин, семенную картошку, пачку иголок, и овсяную мягкину для косматой лошаденки.

Когда человек возвращался, ошейник чуть не перерезал псу шею, и были радость, и восторг, и запахи привезенных вещей.

С приходом зимы жизнь осложнялась. Тодор часто стал ездить в большое село Асла Арапусь, там были церковь, базар, лавки. Люди со всех близлежащих деревень приезжали и приходили, кто в церковь молиться, кто на базар что продать или купить. На базаре продавалась и покупалась с иголки до лошадей. Тодор продавал в основном дрова пиленые, жерди по заказу, дуги для упряжа, иногда дровни, если кто закажет, но чаше нанимался в извоз. В долгие зимние вечера, лежа в постели с закрытыми глазами мечтал поставить кузню на берегу реки Була.