Василий Иванов – Деревья стонут в бурю (страница 4)

Насьтук не питала особой любви ни к дяде, ни к тетке. Пока что ни одно человеческое существо не вызывало в ней любви, если не считать почтительной привязанности к попадье, матушке Степаниде, – она нанялась помогать ей по хозяйству с шестнадцати лет. Для нее жизнь в поповском доме мало, чем отличалась от житья в лачуге Королевых в Батырево. Она и здесь утирала носы целой ораве ребятишек. Она так же стояла с ложкой над утренней кастрюлей с овсяной кашей. Но зато ходила в башмаках.

Пожалуй, Насьтук по-своему любила матушку Степаниду. Но ее, Настю, еще не любил никто, кроме вспыльчивой матери, да и та прожила совсем недолго. Худенькая девушка, конечно, надеялась, что, в конце концов, и к ней что-то такое придет, ведь ко всем же это приходит, но ее надежды были робки и совершенно беспочвенны.

В разгаре музыки она задумалась и примолкла, а молодой человек, повеселев от этих вопросов и ответов, придвинулся к ней немного ближе, и на душе у него было радостно.

Федор подумал, что еще никогда его так не влекло ни к одной девушке. В долгие промежутки молчания худенькая девушка, сидящая рядом, становилась все ближе. Подрыгивающая музыка отступила куда-то вдаль и вместе с ней голоса танцующих, людей, уверенных в своей красоте и ловкости. Но лицо девушки, с которого слетело все напускное, стало вовсе неуверенным. Федор узнал эту девушку, как узнают со щемящей радостью вещи, такие привычные, что их даже не замечаешь, – жестяную кружку, например, на своем столе среди несметенных крошек. Нет ничего желаннее, чем эта радостная простота.

– Мне пора идти, – сказала Насьтук, подымаясь со стула в своем неловком платье.

– Еще не так поздно, – прошептал Федор.

– Нет, пора, – вздохнула девушка. – С меня хватит.

И она была права, он знал это. У него самого ломило лицо. Он только и ждал, когда она это скажет.

– Но я не хочу, чтобы вы из-за меня уходили, – сказала она с известной долей благоприобретенного такта.

Он пошел из зала следом за ней, прикрывая спиной ее бегство от наблюдающих глаз.

Звуки их шагов, если не голоса, сливались на пустой улице ночного села. Над темными ветвями ивы свисали продолговатые листочки, тянуло густым запахом деревни. Из окон вырывались сны. А коты переходили все границы приличия.

– Интересно, будет еще стоять это село через тысячу лет? – зевнув, сказала Насьтук.

Федор лениво попытался нашарить какую-нибудь мысль, но у него не вышло. Он не понимал, к чему это она. В постоянстве всего сущего он не сомневался.

– А не будет, я горевать не стану, – вздохнула девушка. – Только вот очень жаль будет, если исчезнет река Була, какая она красивая, особенно весной, когда начнется ледоход, местами она выходит из берегов.

– А я бы не прочь прожить тысячу лет, – внезапно сказал он. – Ведь все случалось бы прямо на глазах. Всякие исторические события. Можно видеть, как деревья превращаются в каменный уголь. И потом ископаемые – интересно будет вспомнить и животных, какие они были, когда разгуливали живьем.

Прежде он никогда не пускался в такие рассуждения.

– Может, слишком много чего произошло бы, – ответила девушка. – Может, попадутся такие ископаемые и животные, что вам, и вспоминать не захочется.

Сейчас они были на окраине села. Спотыкаясь, они шли мимо сбившихся в кучу коров. Пахло овцами и стоячей водой, высыхающей в грязной яме.

– Ну, – сказала она, – здесь я скидываю туфли.

– Понятно, – сказал он.

Кажется, несмотря на все, она еще и озорная, удивился Федор. Такая тощенькая и смышленая.

Стены нисколько не заглушали хныканье проснувшегося ребенка.

– Нас-тя-я-я!!

– Да, тетя, – откликнулась девушка.

– Ну что ж, – сказала Насьтук, – мы хоть поговорили, об очень многом.

И эта была правда. Они говорили почти обо всем, потому что бывают случаи, когда даже случайные слова наполняются особым смыслом и раскрывают целые миры.

Так же, как тьма раскрыло белое лицо под деревом.

– А вы еще когда-нибудь сюда приедете? – спросила девушка.

– В будущее воскресенье, в базарный день, – не задумываясь, сказал обычно медлительный Федор.

И опять был удивлен, на этот раз самому себе.

Под грустным деревом – одна листва, почти без коры, – рядом с неясным девичьим лицом – почти без черт, один тоскливый зов, – в зыбких запахах коровьего дыхания, и байковой овечьей жвачки, он понял, что намерение его твердо.

– О, – произнесла она. – Ну, в таком случае…

– Настя-я-я! крикнула тетя, и страшная тень на кровати заколыхалась.– Хватит балабонить, ступай домой!

– Сейчас, – сказала девушка.

Исторический вид: городишко Алатырь Чувашия

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Федору Иванову даже не пришлось решаться на брак с Анастасией Королевой, если решать – это значит обдумывать все «за» и «против». Просто он сразу понял, что она станет его женой. Поскольку не было никаких причин откладывать бракосочетание, оно очень скоро состоялось в маленькой церквушке села Арапусь, немного скособоченной, ибо строилась она скорее усердными, чем умелыми руками.

Ульдук явилась в церковь по той причине, что как она объяснила своему заупрямившему мужу, умерший, или, приличней сказать усопший, близкий человек этого малого, все же приходился ей братом. Ведь у этого малого кроме Михея, ее брата, нет близких родственников. Пришел кое-как и дядя Насьтук, в сапогах, с кучей ребят, но без тетки, которая уже кормила грудью своего седьмого. Только матушка Степанида от души наслаждалась церемонией. Попадья радовалась всякой свадьбе, особенно если знала невесту. Она подарила Насте библию, почти новую кофту (чуть подпаленную утюгом у талии) и маленькую серебреную терку для мускатного ореха, которую в свое время кто-то подарил ей на свадьбу. С тех пор она так и не смогла придумать, что с ней делать. Перед Насьтук, которая вертела пальцами маленькую серебреную терочку для мускатного ореха, встала та же проблема. Но она еще никогда в жизни не видела таких прекрасных вещей и горячо поблагодарила матушку Степаниду.

Был ясный, но прохладный день, когда Настя сошла по ступенькам кособокой церкви, чтобы погрузить свои пожитки, сесть в повозку мужа и покинуть село Арапусь навсегда. Терка для мускатного ореха лежала у нее в кармане, подпалина на кофточке скрылась под жакеткой, а в руках Настя держала библию и нитяные перчатки.

– Прощай, Насьтук, – торжественно возгласил дядя.

От ветра у него слезились глаза, и веки сильно покраснели. Ребятишки цеплялись за Насьтук.

– Прощайте, дядя, – спокойно сказала она. – Прощайте, малыши! – И наугад кого-то из них шлепнула по заднюшке.

Она была совершенно спокойна.

Тем временем лавочник, подаривший несколько аршинов коленкора, втолковывал новобрачному, как он должен жить, а молодой человек, понимая, что Алексей за свою щедрость вправе требовать внимания, только моргал глазами и кивал головой с совершенно не свойственным ему смирением. Его лицо даже осунулось за это утро.

– В конце концов, все дело в почитании, – говорил лавочник, теребя свои усы. – Надо друг друга почитать, вот что главное.

И все время, пока лавочник старался воспарить на крыльях мудрости, молодой человек, как мальчишка, стоял перед ним и молча, кивал.

Наконец, когда ребятишки бросили в них горсточки овса, а матушка Степанида, встав на цыпочки, помахала рукой, промокнула глаза платочком, отвела лезущие в рот пряди волос и заулыбалась, и опять замахала рукой, и повозка отъехала от неуклюжей церкви под темные корявые деревья, царапавшие лицо игольчатыми ветками. Тогда Ивановы – отныне эти двое стали Ивановыми – поняли, что все кончилось или же – все началось.

Повозка покатилась по колеям сельской окраины. Переехали реку Була, веселая лошаденка встряхивала челкой, повозка тряслась по пыльной дороге. Федор управлял повозкой, а Насьтук сидела, крепко прижимая к коленям библию.

Их чужие друг другу тела тряслись в такт повозке. Но что-то изменилось с той мучительной доли секунды в церкви, когда пришлось вслух подтвердить свое согласие. Теперь они, такие разные, были соединены в одно целое и могли без напряженности смотреть друг другу в глаза.

И только когда село Арапусь проскочило мимо, и остался позади, Насьтук стала глядеть по сторонам. То, что произошло сейчас в ее жизни, важное или обыденное, нисколько не заботило людей. В этом селе она ни для кого не была своей. Дядя даже не всплакнул, да Насьтук и не ждала этого от него. Она и сама ни по ком еще не плакала. Но сейчас, сопротивляясь властному бегу колес, она вдруг загрустила. Как будто стремившая ее куда-то повозка и уходящий назад ландшафт требовали от нее признание в любви. Вынуждали сознаться в нежности, которую она до сих пор так старалась в себе подавить.

Он какими-то клохчущими звуками начал погонять лошадь и хлестнул ее кнутом по косматому хребту.

– Стало быть, ты жалеешь, – сказал он и придвинул свободную руку дальше по спине сидения, чтобы не коснуться ее плеча.

– Мне в Арапусе нечего терять, – ответила она. – Только я и знала, что оплеухи да ругань.

И все же она еще раз всхлипнула и высморкалась. Она вспомнила, как однажды грызла леденцы под мостом, над головой у нее гремели по доскам колеса, а в светлом проеме мелькали предвечерние ласточки и скашивали полосу солнца острыми косами своих крыльев. Она не могла убежать от детства. Даже от носового платка исходил его грустный мятно – леденцовый запах.