Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 94)
Эту пустоту определяла ничтожность тех политических сил, на которые могла опереться «белая» диктатура. Представление о «политическом весе» этих сил, давали результаты выборов в Учредительное собрание, на которых кадеты получили 4,5 %, а правые — 1,4 % голосов. При распределении депутатских мандатов кадеты и казаки получили всего по 2 % от общего их количества + 1 человек от православной церкви. В то же время национальные партии всех цветов и оттенков получили ~ 20 %, общероссийские социалисты ~ 70 % всех мандатов[2329]. Вся социальная база, на которую могли рассчитывать «белые» диктатуры, представляла собой не более 4–6 % населения страны.
«Сочувствие населения было на стороне красных, нас, белых, поддерживала лишь сравнительно небольшая группа интеллигенции и казачество…, — подтверждал этот факт атаман Г. Семенов, — Нам приходилось опираться только на офицерство»[2330]. «История знает диктатуру, сила которой покоилась на народном избрании — этого в Омске не было, — подтверждал Гинс, — Идея диктатуры была выдвинута малочисленной группой населения»[2331].
Но даже эту малочисленную группу раздирали такие ожесточенные противоречия, которые полностью исключали любое объединение усилий «белых» партий, для создания национальной диктатуры. Этих противоречий разных цветов и оттенков было огромное множество. Примером здесь могли служить отношения Добровольческой армии и кубанских казаков, говоря о которых, главный идеолог Деникина К. Соколов констатировал: «Мы оказались не в состоянии сговориться на общих принципах… Принципы были непримиримо различны»[2332].
Но наиболее грозно эти непримиримые противоречия разрывали изнутри само белое движение, приводя к бескомпромиссной взаимной вражде его основные группы, которые, несмотря на их многочисленность и пестроту спектра, можно условно разделить на два течения — либерально-буржуазное и реакционно-монархическое. Непримиримость позиций сторон подтверждалась тем, отмечал управляющий Отделом Законов деникинского Особого Совещания видный кадет К. Соколов, что курс деникинской Ставки, подверженный «гибельному (кадетскому) влиянию Особого Совещания, пользовался… (в офицерских кругах) дружной ненавистью»[2333].
Либерально-буржуазные группы, которые представлял К. Соколов, предлагали идею
Узкоклассовый характер Белых диктатур[2336] привел к тому, что не только левые, но и «все социалисты-революционеры центра (черновцы) перешли в лагерь большевиков», отмечал ближайший сподвижник Колчака Гинс, за ними потянулись и другие социалисты — меньшевики и интернационалисты. «Стал создаваться единый социалистический фронт»[2337]. К концу 1919 г. колчаковское «правительство, — по словам Гинса, — оказывалось почти совершенно изолированным. Никакая партия, никакая общественная организация за ним не стояла, враги же были кругом, недовольные — всюду»[2338].
«Нужно представить себе, что пережили и перечувствовали мы, оставшиеся в Уфе, за последние два месяца, чтобы понять охватившее нас в это торжественное утро настроение…, после стольких мучительных дней, проведенных в чужой и враждебной, смертельно враждебной колчаковщине, мы, — вспоминал один из эсеров И. Святицкий, — как-то забыли о том, что разъединяло нас с большевиками, и красные звезды на белых папахах солдат Советской России показались нам родными, своими звездами. Как-то вдруг, совершенно объективно, со стороны, мы почувствовали в пришедшей армии революционную и социалистическую армию…»[2339].
На Юге России ситуация развивалась подобным образом: в результате установления праволиберальной диктатуры, «начавшаяся на Кубани… кампания против южной власти приняла размеры угрожающие…, — вспоминал Деникин, — в программу кубанской «революционной демократии» в соответствии с практикой российских социалистов входила «энергичная борьба со стремлением слуг царского режима, помещиков и капиталистов установить диктаторскую власть в освобожденных от большевиков местностях России, ибо эта власть есть первый твердый и верный шаг к установлению самодержавно-полицейского строя»[2340].
Последней силой, способной бросить решающий аргумент на чашу весов, могли стать только интервенты. Неслучайно все «белые» диктатуры были установлены и держались только при прямой и непосредственной поддержке интервентов. Без этой поддержки ни «белых» диктатур, ни даже самих «белых» генералов просто не существовало бы:
Переворот, приведший к свержению эсеровской Директории и установлению диктатуры Колчака, по признанию «белого» ген. Федорова, был сделан с согласия и при участии англичан[2341]. Этот факт подтверждал и французский посол Нуланс: «Этот государственный переворот был осуществлен при соучастии английского ген. Нокса…»[2342]. Сам Нокс, «цитируя заявление У. Черчилля в палате общин…, заявлял, что англичане несут ответственность за создание правительства Колчака»[2343]. И даже британский плк. Дж. Уорд, охранявший адмирала, заявлял, что Колчак ел «британский солдатский рацион»[2344].
На Юге России Деникин никогда не смог бы создать своей Армии, если бы союзники «не убедили» сначала Корнилова, Алексеева и Каледина, работать совместно[2345], а затем не в лице английского ген. Пуля не вынудили атамана Краснова подчиниться Деникину[2346]. Диктатура Деникина не смогла бы появиться, если бы еще до этого немцы не «дали возможность Белому движению реорганизоваться»[2347]. Эта диктатура не смогла бы удержаться у власти без союзников после немцев, поскольку интервенты, по словам самого Деникина, являлись главным, жизненным источником питания Армии Юга России[2348].
На Севере России в результате переворота, свергнувшего правительство социалиста Чайковского, пришла диктатура ген. Миллера. «Взбешенные послы» обвиняли ген. Пуля «в потворствовании заговорщикам. Конечно, подобные глупые обвинения были лживы насквозь», — утверждал главнокомандующий войсками Антанты в Архангельске английский ген. Э. Айронсайд[2349]. Однако американцев подобные заявления не убеждали. Американский посол назвал переворот «простым похищением» явно указывая на участие в нем англичан и французов[2350]. В результате переворота на Севере была установлена очередная «белая» диктатура. «Скажем просто», — конкретизировал командующий войсками Северной области ген. В. Марушевский, — английская «диктатура»[2351].
Не имея поддержки среди населения «белые» диктатуры были вынуждены опираться только на силу: «Если масса не понимает, что она творит, — провозглашал министр колчаковского правительства Н. Петров, — ее надо заставить делать то, что требуется, а не то, чего хочет она»[2352]. «Союзники» полностью поддерживали эту политику: французский дипломат Робиен в то время записывал: «Я надеюсь, что он (Колчак) сумеет удержаться у власти и усмирит кнутом этих молодчиков: русские так устроены, что будут этому только рады»[2353]. И данный принцип неуклонно проводился в жизнь, в результате чего верный Колчаку Гинс вскоре был вынужден признать: «Имя Колчака по воле жестокой судьбы стало нарицательным именем тирана»[2354].
Эмигрировавший в Германию, последний главнокомандующий колчаковской армией ген. К. Сахаров приходил к выводу, что «белое движение в самой сущности своей являлось первым проявлением фашизма… Белое движение было даже не предтечей фашизма, а чистым проявлением его»[2355]. К подобным выводам приходил допрашивавший Колчака К. Попов: «Он не знал, что та диктатура, которую он возглавлял в Сибири и которую так неудачливо стремился распространить на всю страну, — образец и подобие западно-европейского фашизма, диктатуры фашистской, выдвигаемой самим буржуазным миром…»[2356].
Фашизм, пояснял Сахаров, является единственной силой способной противостоять большевизму, поскольку «фашизм всегда и всюду более чем противоположен сущности социализма (марксизма), — фашизм прямо враждебен ему»[2357]. «Необходимое условие успеха фашизма, неотделимая от него сущность его — это диктатура, — указывал Сахаров, — И вот, к несчастью, ни одно белое народное движение, как и все вместе взятые, не смогло дать диктатора»[2358].
Почему же в России не нашлось своего «Франко»?
Ответ на этот вопрос заключается в том, что в основе любой фашисткой диктатуры лежит сплачивающий общество радикализованный национал-социализм:
1. Национализм возник в Европе с наступлением эпохи капитализма став, по сути, новой религией, пришедшей на смену христианству. И именно национализм, с наступлением эпохи социальных революций выступил, как единственная сила способная противостоять идеям социального равенства. Национализм, пояснял немецкий философ Шубарт, переносил «разъединительные силы из вертикальной плоскости в горизонтальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»[2359].