Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 96)

Неизбежный итог правления всех «белых диктатур» подводил военный министр Колчака ген. А. Будберг: «С ужасом зрю, что власть дрябла, тягуча, лишена реальности и действенности, фронт трещит, армия разваливается, в тылу восстания, а на Дальнем Востоке неразрешенная атаманщина. Власть потеряла целый год, не сумела приобрести доверия, не сумела сделаться нужной и полезной». «Сейчас нужны гиганты наверху и у главных рулей и плеяда добросовестных и знающих исполнителей им в помощь, чтобы вывести государственное дело из того мрачно-печального положения, куда оно забрело». Но вместо этого повсюду «только кучи надутых лягушек омского болота, пигмеев, хамелеонистых пустобрехов, пустопорожних выскочек разных переворотов, комплотов и политически-коммерческих комбинаций»; «гниль, плесень, лень, недобросовестность, интриги, взяточничество… торжество эгоизма, бесстыдно прикрытые великими и святыми лозунгами»[2388].

Аналогичная ситуация была на Юге России, где, по словам Уильямсона, «творились жуткие интриги; и никогда нельзя было различить, кто во что верил по-настоящему»[2389]. Политические лозунги, от либеральных до монархических, являлись лишь идеологическими покрывалами, скрывавшими непримиримую борьбу частных интриг. Во всем белом движении, в отчаянии приходил к выводу Будберг: «Внутренней, идейной дисциплины, способной заставить подчинить общему свое личное, нет»[2390]. Вокруг, вспоминал кадет Н. Астров, только «насилие, порка, грабежи, пьянство, гнусное поведение начальствующих лиц на местах, безнаказанность явных преступников и предателей, убогие, бездарные люди, трусы и развратники на местах, люди, принесшие с собой на места старые пороки, старое неумение, лень и самоуверенность»[2391].

К подобным выводам в итоге приходили и наиболее видные представители «белого мира», такие как Бунин, который в те годы писал: «Добровольцев везде бранят, говорят, что спекулируют и берут взятки почти все. И только теперь очевиднее становятся причины краха: разложение белого движения, его неспособность победить — при отсутствии положительной общей идеи, моральном упадке, полной потере опоры на народ»[2392]. «Без опоры на прочное сочувствие населения ничего не сделать… — признавал Будберг, — Власть должна быть сильной — и ею не была; она должна быть глубокой, т. е. близкой, полезной и нужной населению, — этого и в помине не было… Власть оказалась только формой без содержания… Надо откровенно сознаться: мы обманули надежды обывателя, и нам веры нет, особенно словам»[2393].

«Можно не соглашаться с большевиками и бороться против них, но нельзя отказать им в колоссальном размере идей политико-экономического и социального характера, — признавал митрополит Вениамин (Федченков), — Правда, они готовились к этому десятилетия. А что же мы все (и я, конечно, в том числе), могли противопоставить им со своей стороны? Старые привычки? Реставрацию изжитого петербургского периода русской истории и восстановление «священной собственности», Учредительное собрание или Земский собор, который каким-то чудом все разъяснит и устроит? Нет, мы были глубоко бедны идейно. И как же при такой серости мы могли надеяться на какой-то подвиг масс, который мог бы увлечь их за нами? Чем? Я думаю, что здесь лежала одна из главных причин поражения нашего белого движения: в его безыдейности! В нашей бездумности!»[2394]

«Сомнительные авантюристы, терзающие Россию при поддержке западных держав, — Деникин, Колчак, Врангель и прочие — не руководствуются никакими принципиальными соображениями и не могут предложить какой-либо прочной, заслуживающей доверия основы для сплочения народа. По существу, — приходил к выводу Г. Уэллс, — это просто бандиты…»[2395].

Лидер российских либералов Милюков запоздало, в сентябре 1921 г., признавал: «После Крымской катастрофы, с несомненностью для меня выяснилось, что даже военное освобождение невозможно, ибо оказалось, что Россия не может быть освобождена вопреки воле народа»[2396]. Савинков был более четок в определениях: «Правда в том, что не большевики, а русский народ выбросил нас за границу, что (мы) боролись не против большевиков, а против народа…»[2397].

«Только диктатура могла остановить процесс окончательного разложения и торжества хаоса и анархии. Нужно было взбунтовавшимся массам дать лозунги, во имя которых эти массы согласились бы организоваться и дисциплинироваться, нужны были заражающие символы… И только большевизм оказался способным, — приходил к выводу Бердяев, — овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам и реальным отношениям»[2398]. Советское правительство, — подтверждал Г. Уэллс, — «это — единственное правительство возможное в России в настоящее время. Оно воплощает в себе единственную идею, оставшуюся в России, единственное, что ее сплачивает»[2399].

«В действительности же Советская власть при всех ее дефектах — максимум власти, могущей быть в России, переживающей кризис революции, — подтверждал из эмиграции А. Бобрищев-Пушкин, — Другой власти быть не может — никто ни с чем не справится, все перегрызутся… Одна Советская власть, против которой была всемирная коалиция, белые армии, занявшие три четверти русской территории, внутренняя разруха, голод, холод и увлекавшая Россию в анархию сила центробежной инерции, сумела победить все эти исторически беспримерные затруднения»[2400].

Уже из эмиграции, ряд видных генералов и офицеров Белых армий напишут: «мы признаем в качестве Российского правительства нынешнее Правительство РСФСР и готовы перейти на службу в РККА. Мы все даем обещание быть лояльными гражданами Советской Республики и честными солдатами ее революционной армии. Гражданская война и годы эмиграции наглядно показали, что идеология белого движения потерпела полное крушение, потому, что по существу своему являлась глубоко антигосударственной и противонародной… Зародившееся под лозунгом спасения отечества белое движение уже давно является ярко выраженным движением против России…»[2401].

Интервенция

История союзнической «интервенции» в России в годы гражданской войны еще не написана…, может быть (она), объяснит, почему глубокое разочарование охватило многих из тех, кто верил в то время в спасительность для России международного вмешательства демократии.

Пролог

Интервенция, несмотря на то, что она сыграла ключевую роль в гражданской войне, до сих пор остается как бы в ее тени. Некоторые популярные авторы, например, такие как М. Веллер и А. Буровский, вообще заявляют, что «их (союзников) пребывание в России никак не было интервенцией. А к внутренним русским делам отношение союзников было исключительно нейтральным…»[2403].

Западные историки, чье мнение отражает британец П. Флеминг, утверждают, что интервенты действовали только из лучших побуждений: «Ни одной из держав Антанты интервенция в Сибирь не принесла славы. Однако за всеми их ошибками и просчетами — в основании безрассудной затеи… было желание творить добро…»[2404]. Причины этих ошибок, заключались в том, полагает американский коллега Флеминга Р. Уорт, что политика и дипломатия «союзников» «исходила из полного непонимания сил и событий русской революции», в результате «провозглашенные ими идеалы… никогда более ярко не противоречили действительности, чем в проводимой ими политике по отношению к России, как демократической, так и большевистской»[2405].

Полным диссонансом этим выводам звучали слова главнокомандующего колчаковской армией ген. К. Сахарова: «Обычно эти иностранные друзья при своей помощи восстановлению государства Российского руководствуются своими эгоистическими целями. И эти скрытые цели всегда противоположны интересам России, вредны для нее». Необходимо указать, подчеркивал Сахаров, на тот «большой вред, какой принесла русскому народу пресловутая интервенция союзников-иностранцев»[2406].

«Союзники»

Восточный фронт можно было спасти… Если бы Робинс добился в Вашингтоне успеха, возможно, успешной была бы и формула Троцкого «ни войны, ни мира». Брестский мир мог остаться неподписанным.

Октябрьская революция 1917 г. привела союзников по Антанте в состояние шока. В России на глазах у Запада происходило нечто совершенно невероятное. Ощущения европейцев наглядно передавали слова Черчилля: «В начале войны Франция и Великобритания во многом рассчитывали на Россию. Да и на самом деле Россия сделала чрезвычайно много. Потерь не боялась, и все было поставлено на карту… Но Россия упала на полдороге, и во время этого падения совершенно изменила свой облик. Вместо старого союзника перед нами стоял призрак, не похожий ни на что существовавшее до сих пор на земле. Мы видели государство без нации, армию без отечества, религию без бога… Как раз в тот момент, когда наиболее трудный период миновал, когда победа была близка и бесчисленные жертвы сулили наконец свои плоды, старая Россия была сметена с лица земли, и вместо нее пришло к власти «безымянное чудовище», предсказанное в русских народных преданиях…»[2408].

Потрясенные правящие круги Запада не сразу смогли определиться со своим отношением к новой России. «Плохо осведомленные о положении дел, мало разбирающиеся в сложной конъюнктуре русских отношений, иностранные политики, — отмечал этот факт Мельгунов, — шли по извилистым тропам»[2409].