Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 97)

Первым и самым главным вопросом, волновавшим союзников, был вопрос о сохранении Восточного фронта мировой войны: «Декрет о мире» был принят большевиками всего через несколько часов после свершения Октябрьской революции, став первым декретом Советской власти. Спустя две недели 8 (21) ноября советское правительство обратилось к Германии и к союзникам с «официальным предложением по заключению незамедлительного перемирия на всех фронтах и незамедлительного начала переговоров о мире»[2410].

Немцы согласились при условии, если «государства Антанты тоже согласятся вести переговоры о мире на таких же условиях». В своем повторном приглашении союзников к переговорам, 14 (27) ноября Троцкий указывал, что их отказ будет ошибкой, которая вынудит Россию, в конце концов, «заключить сепаратный мир»»[2411]. Ответ союзников прозвучал по итогам Парижской конференции, на которой Антанта отказалась вести переговоры с большевиками, изъявив готовность пересмотреть военные цели только со стабильным российским правительством.

А 29 ноября начальник французской военной миссии ген. А. Лавернь и представитель военной миссии США М. Керт, через голову Советского правительства, напрямую обратились к Верховному главнокомандующему русской армией ген. Н. Духонину[2412]. Ответ Троцкого последовал 1 декабря: «Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советской власти. Но в то же время Советская власть, ответственная за судьбы страны, не может допустить, чтобы союзные дипломатические и военные агенты, во имя тех или других целей, вмешивались во внутреннюю жизнь нашей страны и пытались разжигать гражданские войны»[2413].

Инициативы большевиков привели к тому, что вокруг Брестского мира развернулась ожесточенная дипломатическая борьба[2414]. Позицию в ней американского президента В. Вильсона, передавал его помощник Э. Хауз: «Я, по крайней мере, чувствую себя правым, когда советую, что буквально ничего не должно быть сделано, прежде чем мы не выразим нашего сочувствия усилиям России объединиться на почве окрепнувшей демократии и не предложим нашей финансовой, промышленной и моральной поддержки любым возможным способом»[2415].

Однако позицию Хауза разделял только Р. Робинс, который еще до того как стать неофициальным американским представителем, несмотря на прямой запрет президента, на свой риск продолжал вести предварительные переговоры с Троцким. «На протяжении многих дней я, — вспоминал Р. Робинс о январе 1918 г., — был единственным наделенным полномочиями американцем — уверен, что и единственным среди союзников, — видевшим во всем большевистском правительстве какую-то возможность спасения…»[2416].

Англия отозвала своего посла, «его заместителем остался Локкарт, который первоначально явился горячим противником интервенции и сторонником соглашения с Советской властью. Эта политика Локкарта находила поддержку в лице представителя французской миссии в России кпт. Садуля, который также стремился к сближению с советской властью[2417]. В течение февраля и марта Садулю удавалось в значительной мере нейтрализовать влияние своего посла Нуланса… Все эти три лица, т. е. Садуль, Локкарт и Робинс, стремились добиться от своих правительств признания Советской власти, так как этим они думали удержать ее от подписания Брестского мира»[2418]. При этом Робинс, как и Садуль, называл большевистскую революцию «кардинальнейшим моментом в жизни всего мира»[2419].

Остальными участниками событий двигали более прагматичные мотивы: над британскими политиками довлел страх германо-русского сближения, к которому могла подтолкнуть слишком настойчивая антибольшевистская политика. Именно поэтому министр иностранных дел Великобритании А. Бальфур заявлял, что внутренние дела России, если они не связаны с войной, Великобритании не касаются. Выбор в пользу большевизма — дело самой России, а не Великобритании. Нежелательно ни полное признание, ни разрыв отношений…[2420].

«Я придерживаюсь четкого мнения, — конкретизировал Бальфур, — что нам выгодно как можно дольше воздерживаться от открытого разрыва с этой безумной системой. Если это означает дрейфовать по волнам, значит, я сознательно выбираю дрейфующую политику…»[2421]. Большевики, пояснял Бальфур, «не собираются воевать с Германией и, возможно, ни с кем другим. Зачем толкать их в руки Германии?»[2422]

Спустя более полувека посол Великобритании в СССР К. Кибл прокомментировал английскую политику того времени следующим образом: «Правительство Ленина рассматривалось как не более чем мимолетная стадия политического развития России». Первым делом предстояло выяснить: «Если большевики полны решимости заключить мир, можно ли было повлиять на условия мира, чтобы свести к минимуму ухудшение дел союзников? Если большевистская власть была еще не полной, могли ли русские офицеры, известные враждебностью к большевикам, быть побуждены способом денежной и вещественной помощи к продолжению борьбы?»[2423]

Именно поэтому, как вспоминал Локкарт, «инструкции у меня были самые неопределенные. Я нес ответственность за установление отношений. Я не должен был иметь никаких полномочий». «Однако, кроме того, — пишет Кибл, — при назначении Локкарта ему были поставлены две основные задачи: мешать ходу переговоров (Брестских) и собирать информацию о мощи и перспективах большевистского правительства»[2424].

Британский представитель работал профессионально и, по словам Кибла, отношения между Локкартом и Троцким стали настолько близки, что «мало кто из послов ее величества в Советском Союзе имел счастье установить»[2425]. Их, очевидно, сближал одинаково прагматичный подход к решению проблемы: Локкарт «настаивал на том, что сотрудничество союзных держав с Лениным должно базироваться не на любви, а на расчете»[2426]. Троцкий в ответ указывал, что «взаимоотношения (с союзниками) можно построить на послевоенных взаимных коммерческих интересах, а не на платонических симпатиях к русскому народу, в которых меня хотят убедить американские империалисты»[2427].

Локкарт считал, что Ленин понимал общность российских и союзнических интересов перед лицом германской угрозы: «В настоящее время большевистское правительство не одобряет идею разрыва отношений с Англией, Доказательством этого является его нежелание сделать достоянием гласности наши интриги в этой стране, о которых ему хорошо известно»[2428]. Однако, указывал британский представитель, Ленин опасался союзнической интервенции, «убежденный, что их настоящая цель — уничтожение системы Советской власти», он хотел получить гарантии будущего признания[2429].

В американском представительстве мнения разделились: Глава военной миссии У. Джадсон и руководители миссии Красного Креста полагали, что большевики, взяв власть, перестали быть немецкими шпионами и превратились в оборонцев, а их полупризнание поможет восстановить фронт. Генконсул М. Саммерс наоборот призывал однозначно и публично отказать Советам в признании. В итоге победила третья точка зрения — посла Д. Фрэнсиса, предлагавшего не делать ничего в ожидании неизбежного со дня на день падения большевистского режима[2430].

Угроза подписания Брестского мира активизировала мысль посла, и уже 23 февраля Фрэнсис в письме своему сыну уточнял цели своего пребывания в России: «Сепаратный мир явится тяжелым ударом по союзникам, но если какая-либо часть России откажется признать право большевистского правительства заключать такой мир, я постараюсь установить контакт с нею и помочь восстанию»[2431].

Брестский мир был подписан 3 марта, оставалось его только ратифицировать. Большевики использовали этот последний шанс, чтобы еще раз попытаться договориться с союзниками: 5 марта Ленин и Троцкий отправили союзникам ноты, смысл которых сводился к тому, что «в случае, если Всероссийский съезд советов откажется ратифицировать мирный договор с Германией или если германское правительство, нарушив мирный договор, возобновит наступление, может ли Советское правительство рассчитывать на поддержку США, Великобритании и Франции в своей борьбе против Германии? Какого характера помощь может быть оказана в ближайшем будущем, и на каких условиях?»[2432]

Ленин согласился с предложением Робинса отсрочить съезд Советов на два дня, чтобы дождаться ответа из США на союзническое предложение. Но это предложение не было передано, как Вильсону, так и американскому правительству[2433]. В то время все сношения с Россией в США шли через госсекретаря Лансинга. Когда позже его спросили, знало ли американское правительство, что: 1) советское правительство было настроено против заключения Брестского договора и подписало его только потому, что не имело возможности сопротивляться немецким настояниям без помощи кого-либо из союзников; 2) Ленин и Троцкий вручили ноту плк. Робинсу, адресованную президенту США, в которой указывалось, что договор не был бы подписан, если бы США оказали России помощь продовольствием и оружием. — Лансинг ответил, что сообщение по этим вопросам противоречило бы государственным интересам[2434].

9 марта Фрэнсис указал еще на одну угрозу, толкавшую большевиков к ратификации Брестского мира: «Я опасаюсь, — писал американский посол своему правительству, — что если съезд ратифицирует (Брестский) мир, то это явится результатом угрозы японской оккупации Сибири…, Троцкий сказал, что Япония, естественно, убьет возможность сопротивления Германии и может сделать из России германскую провинцию»… «У меня нет достаточных слов, — добавлял Фрэнсис в другой телеграмме, — для того, чтобы охарактеризовать все безумие японской интервенции». Фрэнсис почти убежден в том, что, если не будет угрозы японской опасности, «съезд советов откажется ратифицировать этот мир»[2435]. На интервенции Японии в Россию настаивало британское правительство и союзное командование[2436].