Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 135)
Но терпение не безгранично, и «истребление офицерства стало обычным финалом импровизированных и форсированных, под сгущенным давлением производимых формирований, — отмечал Будберг, — вся ответственность за насильственный призыв на постыдную военную службу, за лишения, за муштру и личные ограничения, за опасности и недостатки снабжения, одним словом, вся концентрированная ненависть солдатчины обращается на начальство и на офицеров; пропаганда и агитация это усугубляют, и при первой возможности безнаказанного выявления все это бурно вспыхивает»[3500].
От колчаковской армии «даже союзники, кроме японцев…, как-то отошли, — замечал Будберг, — чехи определенно настроены против нас настолько, что ничто не гарантирует возможности их активной помощи эсеровскому перевороту…»[3501], «мы становимся для них (чехов) все более и более ненавистными, ибо из-за нас их держат здесь…», отношение чехов к нам «холодно — вежливое и брезгливо-высокомерное»[3502].
«Взглядами, жестами и все своим внешним видом большинство чехов, — подтверждал ген. Сахаров, — выражало какое-то непонятное презрение и нескрытую радость нашему горю и неудачам…»[3503]. «Чехи, прожив с нами год, от нас отошли; ничего не делая, относятся критически к нашим порядкам…, они сейчас ближе к левым партиям и скрыто враждебны существующему правительству…, — причина этого заключается в том, приходил к выводу Будберг, что — Чехи считают Омск реакционным»[3504].
Настроения чехословаков отражали меняющуюся позицию западных союзников, которая вызывала все большее недоумение Будберга: «трудно понять поведение союзников: они держат в Омске своих представителей и оказывают нам помощь; во всем, что касается необходимости изменить общий курс правительства, они молчат как убитые, называя это невмешательством в наши внутренние дела, и в то же время во Владивостоке их представители имеют сношения с теми, которые собираются на днях сковырнуть этот самый Омск. Поневоле начинаешь думать, не правы ли те скептики, которые уверяют, что всей Европе нужно расчленение и обессиление России… Союзники очевидно нас уже взвесили и начинают понемногу нас бросать… В отношениях союзников все больше и больше прорезываются демократические симпатии, а мы — неизвестно только почему — считаемся на положении черных реакционеров…»[3505].
Однако в этом не было ничего удивительного: какие-бы задние мысли не стояли за политикой союзников, за прошедшее время Лондон, Париж и Вашингтон уже смогли «оценить» истинную стоимость не только колчаковцев, но и всех Белых режимов, которые они поддерживали. Ни один из них не только не смог сформировать собственной работоспособной власти, получить поддержку населения, но и наоборот лишь доводил захваченные районы до полного разорения и радикализации. Деятельность всех без исключения Белых режимов заканчивалась одним и тем же: предательством тыла, разложением армии и стремительно нарастающим сопротивлением местного населения. В результате официальные представители Великобритании и США, стали искать новую опору в массовых партиях и начали переговоры с эсерами, подготавливающими переворот с целью свержения Колчака и создания народного правительства[3506].
Изменившееся настроение союзников отразилось в их требовании к ген. Розанову побыстрее убраться с русскими войсками из Владивостока, в противном случае «командующие союзными войсками примут все меры, что бы его принудить в случае необходимости вооруженной силой к выполнению этой меры»[3507]. Спустя месяц союзники уже открыто выступили против Верховного правителя.
Первыми начали чехи — 18 ноября вспыхнуло восстание чехословацких войск под командованием Гайды. «Выпущенные гайдовцами прокламации с воззванием были написаны в левоэсеровском стиле с большевистским оттенком. Прокламации призывали к свержению правительства адмирала Колчака и образованию нового. В воззвании определенно указывалось на необходимость примирения с большевиками…»[3508].
24 декабря вспыхнуло восстание в Иркутске, ген. Сахаров описывал его подавление следующим образом: «только в Забайкалье была сохранена русская национальная сила. Но когда атаман Семенов двинул свои части на запад, чтобы занять Иркутск и выгнать оттуда захватчиков власти — эсеров…, то в тыл русским войскам выступили чехословаки, поддержанные 30-м американским полком, и разоружили семеновские отряды»[3509].
«Мы, — приходил к выводу Сахаров, — были поставлены между двумя вражескими силами: с фронта большевики, с тыла родственные им эсеры со всей своей организацией, с чехословаками, с могучей поддержкой Антанты…»[3510]. Эти выводы подтверждал главком интервентов ген. Жанен, который предупредил, что не допустит подавления восстания эсеров, и если необходимо применит для этого силу. Колчаковцами «заявление генерала Жанена было оценено, как решение ликвидировать власть адмирала Колчака»[3511].
Да что там «союзники» и солдаты, против Колчака выступило даже собственное правительство и армейское командование. Их настроения 25 ноября 1919 г. передавал премьер-министр колчаковского правительства видный кадет В. Пепеляев: «ваше высокопревосходительство, освободите меня от обязанности министра-председателя. Я не могу оставаться при таких условиях!»[3512] О причине этой просьбы, на той же встрече, говорил брат премьер-министра ген. А. Пепеляев, командовавший 1-ой Сибирской армией: «моя армия считает, что главнокомандующий идет против общественности и преследует ее…»[3513].
Против Колчака выступил даже главнокомандующий его армией ген. Дитерихс, который стал «горячим сторонником и заступником идеи созыва Земского Собора в Сибири; идеи, с которой носились омские министры и так называемая общественность»[3514]. Против Колчака выступил и ген. Войцеховский, который «считал возможным не только общую деятельность и работы с социалистами, но даже допускал компромиссы с ними…»[3515]. В Красноярске против Колчака выступил 1-й Сибирский корпус ген. Зиневича, который, как писал он сам, «понял, что адмирал Колчаки его правительство идут путем контрреволюции и черной реакции»[3516].
Однако решающую роль в падении Колчака сыграли настроения местного населения, чья реакция на «белую» власть выразилась в огне партизанской войны, охватившем почти всю Сибирь и Дальний Восток. «По мере наступления теплого времени число очагов восстания все увеличивается; на Тайшетском участке идет настоящая война…, — записывал в своем дневнике Будберг, — весна и листва дают огромные преимущества повстанческим бандам…,
К лету ситуация стала критической, «в тылу возрастают восстания, — отмечал Будберг, — так как их районы отмечаются по 40-верстной карте красными точками, то постепенное их расползание начинает походить на быстро прогрессирующую сыпную болезнь»[3518].
С сентября 1919 г. отдельные партизанские отряды стали объединяться в целые партизанские армии. В Забайкальской области образовались армии Западного Забайкалья (командующий Е. Лебедев, численность до 6 тыс. бойцов) и Восточного Забайкалья (командующий П. Журавлев — 13 полков); в Амурской области — армии Приамурья (командующий Г. Дрогошевский — 12 тыс. бойцов) и Нижнего Амура (руководитель Д. Бойко-Павлов — более 20 отрядов); в Приморской области — армия Приморья (командующий С. Лазо — около 5 тыс. бойцов).
На запад от Байкала действовал еще более мощный партизанский фронт. В Иркутской губернии — Восточно-Сибирская советская армия (командующий Д. Зверев, численность около 16 тыс.); в Енисейской губернии — Южно-Енисейская армия (командующий А. Кравченко — 25 тыс.) и Северо-Енисейская армия (руководитель В. Яковенко — до 8 тыс.); в Томской губернии — 1-я Томская дивизия (командир В. Шевелев-Лубков — около 18 тыс.); на Алтае — Западно-Сибирская армия (командующий Е. Мамонтов — до 50 тыс.); 1-я Горно-Алтайская дивизия (командир И. Третьяк — около 18 тыс.); 1-я Чумышская дивизия (командир М. Ворожцов — до 10 тыс. человек)[3519].
Характерен пример, когда под Челябинском «войска дрались с доблестью…, но несколько тысяч рабочих челябинского депо вышли против «колчаковцев» и решили судьбу сражения в пользу красных»[3520]. В сводке штаба 2-й чехословацкой дивизии от 18 октября сообщалось: чешская кавалерия, польские и русские войска «с кровавыми потерями отступают, так как повстанцы сражаются не на живот, а на смерть»[3521]. «Повстанцы предприняли наступление на севере и на юге…, — замечал ген. Жанен, — Дело быстро идет к краху»[3522].
Конец адмирала был трагичен и символичен одновременно. Французский главнокомандующий Жанен дал Колчаку гарантии личной безопасности, после чего «Вагон с Колчаком был прицеплен к эшелону 1-го батальона 6-го чешского полка и поставлен под защиту американского, английского, французского, японского и чехословацкого флагов; был вывешен и русский андреевский флаг. Над «золотым эшелоном» развевался флаг Красного Креста»[3523]. Не прошло и нескольких дней, как «чешский офицер на русском языке, но с сильным акцентом, объявил Колчаку, что он получил от генерала Жанена приказ передать адмирала и его штаб местным (большевистским) властям»[3524].