Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 134)
Бенеш ответил невразумительной нотой. На признание Советского Союза Бенеш и Масарик пойдут только в 1934 г. почти последними в Европе, вслед за США, подгоняемые грозными событиями набиравшими силу в Германии[3472].
Конец адмирала
Советский генерал Огородников… говорит, что белые проиграли в Сибири без всяких стратегических поражений от Красной армии, а причина их гибели была в беспорядках в тылу. Имея опыт на этом вооруженном тылу, я не могу не согласиться с тем, что говорит Огородников.
Характеризуя ситуацию в армии Верховного Правителя, Гайда уже в мае 1919 г. говорил члену колчаковского правительства Гинсу: «Было бы преступлением с моей стороны, если бы я, как командующий Сибирской армией, молчал в такое тяжелое время, когда фронт разваливается, и тысячи людей гибнут напрасно… Обстановка всего Западного фронта, особенно Сибирской армии, настолько тяжелая, что последняя находится на краю гибели… Западная армия бежит, предавая нас»[3474].
Действительно, с того времени как Колчак был отброшен за Урал, его армия не столько воевала, сколько разлагалась. С фронта поступали сведения, что «солдаты не хотят воевать; офицеры в большинстве неспособны уже на жертвенный подвиг»[3475]. Американские военные (плк. Грей) сообщали, что «за последние 6 недель вряд ли было хоть одно сражение, что армия распадается, и что по отношению к населению солдаты ведут себя хуже, чем когда-либо вели себя большевики»[3476]. «Шансов для удачного наступления у армий Колчака практически нет, — подтверждал ген. Нокс, — Они совершенно деморализованы постоянными отступлениями и у них практически не осталось мужества»[3477].
«Катастрофа фронта оказалась более грандиозной, чем можно было ожидать, — подтверждал Гинс, — Отступление превратилось в бегство, фронт таял не по дням, а по минутам, и удержать его не было возможности…»[3478]. «Солдат, собственно, не противника боялся, — вспоминал ген. Филатьев, — а страшился расстаться с санями, потому что отлично знал, что раз с них слезешь, то потом уже не сядешь — дожидаться не станут и о взаимной выручке не подумают. То было уже не войско, а панически настроенная толпа, тупо без всякой мысли, стихийно стремившаяся на восток… Наступил момент животного страха»[3479].
Сдача в плен приобрела лавинообразный характер. 23 июня британский консул в Омске Ходжонсон сообщал: «Ситуация обострилась из-за предательства Украинского полка, перешедшего на сторону врага после убийства своих офицеров… Даже каппелевский корпус, вымуштрованный британцами и пользовавшийся абсолютным доверием, подхватил большевистскую заразу, и восемь рот перешли на сторону врага»[3480].
Когда в ноябре Красная армия освободила Омск, в плен сдалось более 30 тыс. солдат и офицеров. При занятии Томска в плен сдалось около 12 тыс. человек… При овладении ст. Тайга было взято в плен до 5 тыс. солдат и офицеров. Под Красноярском сложила оружие 50-тысячная группировка колчаковских войск[3481]. А 1 декабря 1919 г. 100 тысяч человек, вооруженных и снабженных британцами, присоединились к антиколчаковским силам. Большевики телеграфировали генералу Ноксу, благодаря его за помощь одеждой и снаряжением советским войскам[3482].
«После падения Омска остановить отступавшие войска и привести их в порядок не удалось. Отведенные в тыл части первой армии, — по словам Гинса, — подымали восстания под лозунгом «гражданский мир». Еще войска не успели подойти к Новониколаевску, как он оказался уже большевистским. Они пошли дальше по направлению к Томску — там оказалось то же. Рабочие угольных копей близ Томска перерезали путь отступавшей армии, ей пришлось пробиваться с оружием в руках. Дальше повторялась та же история… Красноярск, этот сибирский Кронштадт, тоже выкинул красный флаг»[3483].
Колчаковской армии по сути больше не существовало. Ее остатки пробивались на Восток пешком по сибирской зиме, поскольку железнодорожные вагоны и пути были заняты их чехословацкими «союзниками». «В неимоверных лишениях шли ободранные, голодные, шли тысячи верст, — вспоминал этот поход ген. К. Сахаров, — среди трескучих сибирских морозов…, не имея ни одного поезда, ни одного вагона, даже для своих раненых и больных»[3484].
Итог колчаковской эпопее, в статье «Кровавый туман», подводила, весьма далекая от большевизма, владивостокская газета «Голос родины»: «Из 60-тысячного колчаковского войска (под Канском) до Иркутска добрались только 3 тысячи. Остальные погибли от голода и холода. 57 тысяч молодых, полных надежд людей погибли из-за безумия Колчака и его клики, из-за их нежелания понять долг военачальника и русского патриота»[3485].
Наступление Красной Армии, явилось не столько причиной, сколько внешним толчком, к развалу колчаковщины. Последняя сгнила изнутри сама еще до прихода большевиков. Начальник Уральского края С. Постников еще в апреле 1919 г. отказался исполнять свои обязанности, заявив: «Руководить краем голодным, удерживаемым в скрытом спокойствии штыками, не могу…»[3486]. Колчак не смог организовать ни прочного тыла, ни боеспособной армии, ни собственного правительства. Жанен и Нокс характеризовали штат колчаковской правительства, как «полностью дезорганизованный, неумелый, коррумпированный и непостоянный; там преобладают личные амбиции, зависть, интриги; постоянные призывы к адмиралу не допускать злоупотреблений безрезультатны, ибо он… бессилен что-либо сделать»[3487].
«Среди них нет ни одного, — писал о колчаковском правительстве британский плк. Уорд, — кому я мог бы доверить самое незначительное дело»[3488]. «Штатские члены правительства были людьми серьезными, политически умеренными, но ни на что не способными, — подтверждал американский представитель Моррис, — О военных же было «нельзя сказать ничего положительного». Это были нетерпимые и коррумпированные реакционеры»[3489]. С таким Советом министров, подтверждал военный министр Колчака ген. Будберг, адмиралу «не выехать на хорошую дорогу; слишком уж мелки, эгоистичны и не способны на творчество и подвиг все эти персонажи,
Сам Колчак говорил о своих министрах: «После встречи с ними хочется вымыть руки»… Не уважал и генералов: «Старые пни, с ними не возродить России…». О чехах…, он отзывался так: «Иуды, встанут в очередь, чтобы предать меня…»[3491]. В то же время, даже верный Верховному правителю Будберг, в свою очередь считал, что одна из основных причин всех бедствий заключалась в личности самого адмирала: «У Колчака все ставилось на великодержавный манер, не сообразуясь со средствами и возможностями, почему до населения результаты управления в их положительном значении и не доходили, а отрицательные, как реквизиции, мобилизации, налоги, чувствовались очень сильно»[3492].
«Колчаку не удалось завоевать чью-либо преданность, — подтверждал американский представитель Моррис в своем сообщении в Вашингтон, — Исключение составляла лишь небольшая группа реакционно настроенных офицеров царской армии. Вывод чехов послужил бы сигналом к «грандиозному восстанию против Колчака, если не в поддержку большевиков, в каждом городе вдоль железной дороги от Иркутска до Омска»[3493]. «Все население настроено против нас, — подтверждал в сентябре Будберг, — и ищет только, на кого бы перенести свои надежды…»[3494]. Премьер правительства Колчака П. Вологодский, уходя в ноябре 1919-го в отставку, в последнем разговоре с адмиралом откровенно признавал: «Все слои населения, до самых умеренных, возмущены произволом, царящим во всех областях жизни… Авторитет правительства, а также ваш личный падает с каждым часом»[3495].
«Предательство тыла» в колчаковской армии носило тот же характер, что и на Юге, Севере и Северо-Западе «белой» России: повсюду «вместо честности, примерного исполнения долга, заботы о нуждах и приверженности закону, — отмечал Будберг, — солдаты видят физическую и нравственную грязь, лень, халатность, недобросовестность, разгул, а очень часто казнокрадства и хищения»[3496]. «Солдат вообще был заброшен, оборван и голоден. Исчерпав все средства добыть необходимую одежду, командир корпуса ген. Сукин вывел почетный караул для встречи Верховного правителя адмирала Колчака без штанов, то есть в том виде, в каком ходили все солдаты его корпуса. Генерала отрешили за это от командования, но положение вещей осталось неизменным…»[3497].
Фронту, Будберг противопоставлял, «омские улицы, кишащие праздной, веселящейся толпой; (по которым) бродит масса офицеров, масса здоровеннейшей молодежи, укрывающейся от фронта по разным министерствам, управлениям и учреждениям… целые толпы таких жеребцов примазались к разным разведкам и осведомлениям. С этим гнусным явлением надо бороться совершенно исключительными мерами, но на это мы, к сожалению, не способны»[3498].
«При эвакуации из Уфы раненых бросили, а штабы уходили, увозя обстановку, мебель ковры, причем некоторые лица торговали вагонами и продавали их за большие деньги богатым уфимским купцам…, за последнее время грабеж населения вошел в обычай, и вызывает глухую ненависть самых спокойных кругов населения… Прибывшие с фронта офицеры трясутся от негодования, — отмечал в своем дневнике Будберг, — рассказывая, как производилась эта эвакуация. Надо еще удивляться прочности нашей дисциплины, которая позволила офицерам и солдатам спокойно смотреть на эти мерзости и не разорвать в клочья тех, кто это делал или допускал делать»[3499].