Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 128)
Одно из первых крупных эсеровских восстаний разразилось в столице «Колчакии» — Омске в конце декабря 1918 г. Контрразведка, прознав о мятеже за сутки до его начала, провела облаву и расстреляла два десятка вероятных зачинщиков[3302]. Тем не менее, восстание началось. На его подавление были двинуты не только офицерские и казачьи части, но и чехословацкий полк, и охранявший Колчака английский батальон[3303].
«Началось, — вспоминал один из участников тех событий эсер Д. Барановский, — поголовное избиение… Роща, Иртыш и еще несколько мест были буквально завалены трупами»[3304]. Только по официальным данным, в ходе подавления восстания в Омске было убито 133 человека и 49 расстреляно по приговору военно-полевого суда… В пригородном поселке Куломзино при подавлении восстания погибло 114 человек и по приговору суда расстреляно 117 рабочих и солдат[3305]. Кроме этого убиты были многие безобидные горожане[3306].
Всего при подавлении омского восстания, по словам ген. Жанена, число убитых достигло 400 человек. Историки полагают, что жертв было не менее 900[3307]. Газета «Советская Сибирь» спустя месяц после событий утверждала, что тогда за два-три дня погибло свыше 1500 человек[3308]. Даже Гинс был вынужден признать, что подавление омского восстания «произведено было с исключительной жестокостью»[3309].
Однако скоро оказалось, что репрессии не подавляли, а наоборот лишь разжигали сопротивление: 1 февраля 1919 г. в Омске мобилизованные солдаты напали на офицеров. Спустя несколько недель восстали мобилизованные в Енисейске. Почти месяц они держали город в своих руках. Город с населением в 7–8 тысяч жителей за первые несколько дней кровавых расправ потерял до 700 человек[3310]. Описание событий осталось в воспоминаниях видного сибирского эсера Е. Колосова: «Правительственные войска не щадили никого: ни женщин, ни детей, ни тем более мужчин… Для того чтобы не тратить пуль на расстрелы, придумали новый способ казни, без пролития крови… (людей сбрасывали в проруби на реке) Это называлось отправлять в Туруханск… то же самое происходило и в других местах по дороге в Енисейск. Например, в с. Казачинском было убито свыше 60 человек (жителей там 1200–1300 человек), многих точно так же сбрасывали под лед. Был случай, когда сбросили туда крестьянку, заподозренную в большевизме, с ребенком на руках… Это называлось выводить измену «с корнем»[3311].
13 марта восстали мобилизованные в Тюмени. Восстание было подавлено чехословацкими частями[3312]. Всех захваченных повстанцев согнали на Базарную площадь и публично расстреляли[3313]. Других арестованных отовсюду свозили в тюрьму, а оттуда партиями уводили по разным местам и расстреливали без суда[3314]. 14 марта, заместитель губернатора Тобольской губернии Копачелли докладывал губернатору — потери мятежников составили от 100 до 500 человек. На улицах города после боя было подобрано 34 трупа. В пригородах выловили и арестовали 50 мобилизованных[3315].
В конце марта мобилизация и реквизиции вызвали огромное восстание в Кустанае и уезде Тургайской области, перекинувшееся затем в Атбасарский и Кокчетавский уезды Акмолинской области. Согласно правительственному сообщению, в Кустанае и уезде в восстании участвовало до 10 тысяч человек[3316]. Колчаковская контрразведка докладывала, что население «сильно заражено большевизмом»[3317]. О подавлении восстания сообщала колчаковская газета «Русская армия»: «За 8 и 9 апреля до 5 часов пополудни убито свыше тысячи красноармейцев, расстреляно 625 и взято в плен 2 тысяч человек. Остальные бежали из Кустаная в свои села, не подозревая, что они встретят на пути новые карательные отряды, к тому времени уже занявшие все очаги восстания. Расстрелы в Кустанае продолжались 10, 11, 12 и 13 апреля». Газета сообщала, что селения Боровое, Александровское, Жуковка, Воскресенское и Надеждинское выжжены[3318].
Непосредственный участник события командир драгунского эскадрона, корпуса Каппеля штаб-ротмистр Фролов вспоминал: «Развесив на воротах Кустаная несколько сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню… деревни Жаровка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевизму пришлось расстрелять всех мужиков от 18-ти до 55-летнего возраста, после чего пустить «петуха». Убедившись, что от Каргалинска осталось пепелище, мы пошли в церковь… Был страстной четверг…»[3319].
В селе Боровое эскадрон ротмистра Касилова население встречало белыми флагами и хлебом с солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков… была открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню. Подпрапорщик того же драгунского эскадрона студент Николаев прославился как специалист по части порок…, женщин он предпочитал бить нагайками по животу… Жаль, что всю Страстную и Святую неделю проболтались в деревне, — говорил Фролов, — зато хорошо заработали и неплохо проучили население. Пусть не сочувствуют большевикам»[3320].
Причины восстаний колчаковцы объясняли подрывной работой большевиков. Правда, если большевикам удалось поднять всю Сибирь против чехо-колчаковцев, то это уже само по себе говорило бы, на чьей стороне лежали симпатии населения. Однако в Сибири просто не существовало, сколько либо значимого количества большевиков: те, кто находился в Сибири до начала гражданской войны, были почти полностью уничтожены еще в первые дни чехословацкого мятежа. После окончания гражданской войны в Сибири на 9–10 млн. населения по партийной переписи было учтено всего лишь около 8 тыс. коммунистов[3321]. В то время как в партизанском движении сражалось около 140 тыс. человек в Сибири и до 50 тысяч на Дальнем Востоке[3322].
«Большевиков» из местного населения, признавал Гайда, делала … сама чехо-колчаковская власть: «Восстания, вспыхивавшие по всей Сибири, далеко не носили лишь большевистский характер. Часто они представляли собой попытки сбросить с себя иго власти произвола и насилия»[3323]. С первого дня своего существования чехо-колчаковский режим обрушил массовый террор на все рабочие организации, а на деревне приступил к реквизиции всего, что можно было сдвинуть с места, началось с мобилизации всех взрослых мужчин, затем последовали реквизиции хлеба, продовольствия, лошадей, белья, имущества, денежных контрибуций…[3324]. Пример, что будет с деревней в случае сопротивления реквизициям давало предупреждение командира одного из реквизиционно-карательных отрядов, действовавшего в Канском уезде: «Подати, если не внесены, немедленно внести… При малейшем сопротивлении со стороны сел и деревень я буду беспощадно громить дома артиллерией»[3325].
Для борьбы с вспыхивавшими в ответ восстаниями, «министерство внутренних дел стало формировать отряды особого назначения…, — из которых, по словам Будберга, — получилось нечто страшное и нелепое, ничтожное по своему военному значению…, но очень вредоносное по своей распущенности, жажде стяжательства и легкости по части насилий»[3326]. «Крестьян секли, обирали, оскорбляли их гражданское достоинство, разоряли, — свидетельствовал Гинс, — Среди ста наказанных и обиженных, быть может, попадался один виновный. Но
«В Тарском уезде усмиряли поляки. По уверениям уездных властей они грабили бессовестно… Обыкновенно русские части вели себя не лучше поляков или чехов. Правда последние допускали иногда невозможные издевательства… Начальник местной милиции рассказывает, что военные власти вытворяют нечто невозможное, что они терроризировали всех, и милиционеры бросают службу и убегают, что хочет убежать и он, потому что
О реакции населения в апреле 1919 г. докладывал, верноподданный слуга колчаковского режима, управляющий Иркутской губернии П. Яковлев: «За последнее время настроение широких слоев сельского и особенно городского общества повышается, разрыв правительства с народом углубляется все больше и больше… Недовольство правительственной политикой чувствуется во всех слоях населения…». Доклад заканчивался мрачными предсказаниями: «
«Забывая, что война ведется на русской земле и с русскими людьми, военачальники, пользуясь своими исключительными правами, подвергали население непосильным тяготам. — признавал Г. Гинс, — Я ездил на Урал, проезжал плодородные и богатые районы Шадринского и Камышловского уездов… Но вот отступавшие войска докатились до этих районов. Что сталось с населением, почему стало оно большевистски настроенным? Почему не защищалось всеми силами против нашествия красных? Вспомним приказы Главнокомандующего о поголовной мобилизации всех мужчин, представим себе картину отступления, когда в одном Шадринском уезде у крестьян было отобрано до 5 тысяч лошадей и повозок — и мы поймем, что никто не «обольшевичился», но все крестьяне проклинали власть, которая причинила им столько бедствий. «Пусть лучше будут большевики»»[3330].
«Я сам видел, — продолжал Гинс, — в Акмолинсокй области домовитых, зажиточных крестьян…, я ни одной минуты не допускаю мысли, что они стали большевиками. Между ними и коммунизмом ничего общего быть не может. Но