Василий Галин – Гражданская война и интервенция в России (страница 127)
30 ноября правительство приняло постановление: «Виновный в посягательстве на жизнь, здоровье, свободу и вообще на неприкосновенность верховного правителя или на насильственное лишение его или совета министров власти, или воспрепятствовании осуществлению таковой наказывается смертной казнью»[3272].
14 марта 1919 г. «был издан приказ Верховного Правителя, «милитаризировавший» в смысле военного управления всю Сибирь… Теперь, — по словам Гинса, — уже все гражданские и экономические свободы стали условными. Военный, так называемый «прифронтовой» суд обнажил свой жестокий и беспощадный меч в самом центре страны…»[3273]. «Население городов…, — ответило тем, вспоминал Гинс, что — стало заражаться враждебным настроением. Гнет цензуры, царство военщины, аресты, расстрелы — все это разочаровывало даже ту умеренную демократию, которая раньше поддерживала адмирала Колчака, и возбуждало население, которое ранее относилось безразлично к формам власти…»[3274].
23 марта приказом Колчака был введен институт заложников. В его исполнение 28 марта последовал приказ генерала Розанова: «содержащихся в тюрьмах большевиков и разбойников считать заложниками… за каждое преступление, совершенное в данном районе, расстреливать из местных заложников от 3 до 20 человек»[3275]. Приказ неуклонно проводился в исполнение, о чем свидетельствую архивные данные[3276]. В частности, член ЦК партии эсеров Д. Раков свидетельствовал, что в Красноярской тюрьме было расстреляно 49 заложников[3277].
11 апреля был принят закон: «О лицах, опасных для государственного порядка вследствие прикосновенности их к большевистскому бунту и об учреждении окружных следственных комиссий» — провозглашавший тотальный террор против большевиков и всех им сочувствующих. «Дознания должны быть кратки и производиться с наивозможной быстротой», — подчеркивалось в приложении. Из следственных комиссий дела попадали в суды, система которых была дополнена особыми судами в составе трех лиц: один из членов окружного суда и двух военных представителей. «Приговор, — говорилось в комментариях к «закону о бунте», — должен быть краток, мотивировке не подлежать и заключать в себе описание сущности деяния, в котором подсудимый обвинен»[3278]. В сопроводительной записке к закону министр юстиции С. Станкевич весьма откровенно объяснял борьба, что «должна будет сводиться не только к уничтожению воинствующего большевизма, но и к искоренению из толщи населения самих идей большевизма…»[3279].
Но главным оставался вопрос армии. Именно армия, утверждал ген. Д. Филатьев, должна была внести решающий вклад в победу: «Не от работы этих Министерств зависел конечный исход борьбы. Центр тяжести находился в области ведения военных операций. Победа на фронте, занятие Москвы и изгнание из Кремля красной нечисти, разрешили бы сразу все вопросы…»[3280].
В наследство от Сибирского правительства и «народной армии» КОМУЧа Колчаку досталось примерно по 40 тыс. солдат и офицеров. Путем принудительной повальной мобилизации к весне 1919 г. численность армии была доведена до 400 тыс. штыков и сабель. Особую благодарность при этом Колчак выразил Чехословацкому корпусу: «чехословацкие дивизии своими исключительными подвигами и трудами в Поволжье, на Урале и в Сибири положили снование для национального возрождения востока России, проложили нам путь к Великому океану, откуда мы получаем теперь помощь наших союзников, дали нам время для организации русской вооруженной силы»[3281].
К началу 1919 г. из всей колчаковской армии на фронте находилось около 140 тыс. солдат и офицеров, а общая численность к середине 1919 г. достигла 800 тыс. человек. В это время вся Красная армия насчитывала около 1 млн. и ее силы были распределены на четыре фронта: Архангельский, Царицыно-Донской, Киевский и Западный. «У красных, — замечал в этой связи помощник Колчака ген. Филатьев, — вообще не могло быть никакого самостоятельного и единого стратегического плана, так как им приходилось бросаться из стороны в сторону, приспосабливаться к действиям противников»[3282].
Но никакого стратегического плана не смог выдвинуть и адм. Колчак. Причина этого, по мнению ген. Филатьева, заключалась в том, что «Колчак неосведомленный… в сухопутном деле, тщательно отгораживался от опытных сотрудников в лице известных генералов»[3283]. Представление о том, что представляла собой Ставка Верховного Главнокомандующего, передавал дневник военного министра Колчака ген. Будберга: «Большинство ставочных стратегов командовали только ротами; умеют «командовать», но управлять не умеют и являются настоящими стратегическими младенцами. На общее горе они очень решительны, считают себя гениями, очень обидчивы и быстро научились злоупотреблять находящейся в их руках властью…» Все они являются «…безграмотными в военном деле фантазерами и дилетантами»[3284].
Верховным главнокомандующим Сибирской армией, в момент колчаковского переворота, был ген. В. Болдырев, профессор академии Генерального штаба, прошедший во время Первой мировой все командные должности от командира полка до командующего армией. Однако Болдырев, по мнению Колчака и кругов его окружавших, был носителем духа Директории и находился «в руках… социалистов революционеров»[3285]. Действительно Болдырев не принял переворота и попросил отъезда в Японию. Колчак легко удовлетворил просьбу и дал необходимые средства.
Начальнику штаба Болдырева ген. С. Розанову, прошедшему русско-японскую и Первую мировую, занимавшему в начале 1917 г. должность командира дивизии, Колчак, из-за его «красного прошлого» сам предложил на время устраниться от дел[3286].
Для набора профессионалов Колчак мог обратиться к Академии Генерального Штаба, которая после эвакуации из Петрограда оказалась в Казани и имела нескольких «опытных и знающих строевых начальников». На Дальнем Востоке «сама судьба посылала Колчаку» двух генералов имевших «огромный строевой, штабной и административный опыт» Флуга и Будберга. Был еще и генерал Дитерихс, начальник Штаба чешских войск, а до этого бывший начальником дивизии и генералом Ставки[3287]. Ни один из указанных генералов, по мнению Филатьева, «просто психологически не мог совершить тех грубейших оперативных и организационных ошибок, которые были совершены людьми выдвинутыми Колчаком на высшие должности»[3288]. Но Колчак их проигнорировал[3289].
Верховным Главнокомандующим стал сам Колчак, а своим Начальником Штаба назначил одного из организаторов Союза офицеров армии и флота плк. Д. Лебедева, по словам Будберга, не обладавшего ни адекватными знаниями, но опытом[3290]. Это было настолько нереальное назначение, что, по словам ген. Филатьева, «выбор Лебедева остался неразгаданной загадкой…»[3291]. Загадка раскроется в разговоре Нокса с Колчаком. Когда Нокс спросил, почему тот продолжает держать на ключевом посту столь сомнительного типа (Лебедева), адмирал ответил: «Потому что я могу быть уверен, что он не воткнет мне нож в спину». «Колчак забывает — комментировал Нокс, — что человек, занимающий этот пост, должен обладать более положительными качествами»[3292].
Но основная проблема заключалась даже не в командных кадрах, отмечал Будберг, а в солдатах: их вступление в армию объяснялась лишь тем, что голодному населению это «давало одежду и кормежку», и на деле они представляли собой лишь «миражи армий и реальной силы там, где ни настоящих войск, ни реальной силы не было»[3293]. Большая армия, приходил к выводу Будберг, даже вредна: «надо, во что бы то ни стало, остановить рост армий и всякие самочинные формирования, ибо давно уже у нас не во что их одеть и кое-где нечем кормить…, у нас на довольствии состоит около 800 тысяч человек; наладить снабжение в таких размерах мы совершенно бессильны»[3294].
«У красных огромное преимущество в том, что они не бояться брать на пополнение старых солдат, не нуждающихся в обучении, а мы, — отмечал Будберг, — боимся этого, как черта и вынуждены призывать только 18–19 летнюю молодежь, совсем сырой материал, требующий тщательной обработки…»[3295]; «продолжают гнать в бой «штыки», а это только парни, одетые в ноксовское обмундирование и совершенно не желающие воевать»[3296]. Но «
Опорой колчаковского режима действительно стало только офицерство, верхи казачества, торгово-промышленные круги и кадеты. И это в то время, как на выборах в Учредительное собрание в 1917 г. кадеты набрали всего 4,7 % голосов избирателей. А в сибирских избирательных округах и того меньше: в Алтайском — 1,7 %, Енисейском — 3,4 %, Иркутском — 4 %, Тобольском — 2,8 %[3298]. Всего по данным, «основанным на донесениях, которые я получал, — указывал ген. Грейвс, — Колчак никогда не имел на своей стороне более 7 % населения»[3299].
После захвата колчаковцами власти в Сибири, население, отдавшее на выборах в Учредительное собрание за эсеров 75 % голосов[3300], поначалу ошарашено безмолвствовала. Но это продолжалось недолго… Уже в «середине декабря Министерство внутренних дел сообщало: «Преступная деятельность уголовных элементов за последнее время значительно усилилась: отовсюду поступают сведения о восстаниях, убийствах, грабежах и всякого рода иных насилиях…»[3301].