Василий Боярков – Не по совести (страница 3)
– Кто здесь родственники раненой Холод?
– Мы, – отвечал полицейский, продолжая удерживать буянящую жену, – а что, ей лучше уже?
– Нет, – спокойно отвечала исполнительная сотрудница, – ей требуется срочное переливание крови. Но?.. Так случилось, что у нее оказалась первая группа, а у нас, к несчастью, закончились все сделанные запасы. Дорогие родители, вся надежда осталась только на вас: в настоящем случае вливается лишь полностью идентичная… Итак, кто из вас станет донором? Уточню: внутривенное вливание нужно сделать как можно быстрее.
Молодой офицер прекрасно знал, что его кровь относится к третьей группе, а у Азмиры была вторая (второй факт он успел выяснить во время преждевременных родов, случившихся года четыре назад, когда проводилась аналогичная процедура и когда печальным итогом стала внезапная потеря несформировавшегося зародыша). Страшные подозрения стали терзать растерянного мужчину… получалось, что кровь его родной дочери не соответствует никому из родителей – но такое ведь невозможно!
– Чья это дочь?! – что есть силы заорал взбудораженный офицер, не обращая внимания на стоявших подле посторонних людей. – Кто ее настоящий отец?! Вспоминай, развратная шлюха!.. От скорости твоих размышлений зависит жизнь нашей маленькой девочки!.. – И не закончив до конца грубой фразы, полностью потеряв душевный контроль, наотмашь ударил неверную жену по перекошенному лицу.
Часть первая. Кто же является Диане настоящим отцом?
Глава I. Нежданные гости
Семью годами ранее. Таги́ева Азми́ра Рина́товна выросла в неблагополучной, сильно пившей, семье: мать ее, русская, имела неуёмную склонность злоупотреблять горячительными напитками, как, впрочем, и татарин-отец; оба они нигде не работали, перебиваясь либо случайными заработками, либо кто чего не подаст. С шестнадцати лет, чтобы прокормить и себя саму и непутёвых родителей, опустившихся до «крайнего плинтуса» (нижнего социального статуса), молоденькой барышне пришлось продавать бесподобное юное тело. К восемнадцати годам развратная красавица вовсю пользовалась повышенным спросом и являлась востребованной среди лиц, более или менее состоятельных; она плавно перешла из низкосортного разряда обыкновенных, уличных «шлюх» в элитный класс дорогих, престижных «индивидуалок-путан». Ничтожная мать, однажды опившись до «белкиных чёртиков», не смогла благополучно выбраться из «белой горячки» – она прямёхонько отправилась на вечное поселение, уготованное на окраинном Ба́линском кладбище. Утратив безотказную «собутыльницу», отец принялся горевать по ее скоропостижной кончине сильнее обычного и уже совсем не выходил из захламлённой коммунальной квартиры. Не забывал он, однако, заставлять предприимчивую дочку ежедневно покупать ему и утреннюю опохмелку, и вечернюю выпивку, приводящую опущенного мужчину к беспробудному и каждодневному пьянству.
– Эй, грязная шалава! – кричал он ей всякий раз, как только она переступала порог их общего дома. – Принесла ли мне, «зря гнить», чего полечиться? Если нет, тогда иди-ка ты, «на хер», отсюда!
Их престарелая соседка, занимавшая две другие комнаты хотя и просторной, но все-таки коммунальной квартиры, являлась бабушкой «божием одуванчиком»; её запредельная планка прожитых лет давненько перевалила почтенную отметку восьмидесяти пяти. Ариста́рхова Елизавета Ивановна (так звали ничуть не миленькую старушку) отмечалась непривлекательными чертами: костлявое телосложение выглядело излишне худосочным (создавалось невольное впечатление, что оно высохло, подвергаясь многолетним потрясениям и злачным невзгодам); на морщинистом лице выпирали челюстные угловатые скулы, само же оно обтягивалось неприятной, насухо высохшей кожей; белёсые глаза давно ввалились вовнутрь и уподобились каким-то стеклянным, едва-едва выделяясь чуть заметным зрачком (вызывало немалое удивление, как она с их помощью умудряется видеть); нос смотрелся большим, а к концу заострённым (что еще больше портило и без того невзрачное впечатление); тонкие губы давно обесцветились и навсегда остались слегка приоткрытыми, выставляя напоказ сплошь беззубую полость (когда она изволила говорить, обдавала и неприятным запахом); поседевшие волосы большей частью «повыпадали», оставшись некрасивыми, торчавшими местами, «ляпками» (наверное, поэтому она нигде не появлялась без одноцветной косынки); скрипучий и недовольный голос нередко раздавался из обжи́тых ею замызганных помещений, вонявших отвратительной плесенью (особенно громко, когда неприличные соседи вели себя слишком уж шумно). Старой женщине принадлежало в трёхкомнатной коммуналке две обшарпанных комнаты, где она вела обособленный образ жизни; к ней никто и никогда не ходил, потому как она имела скверный, вздорный характер и отвадила от себя всех родных, как, впрочем, и близких.
Это что касалось невзрачной старушки. Дальше не следует забыть еще об одном непривлекательном персонаже, постоянно проживавшем в захламлённой квартире, – о сорокалетнем Тагиеве Ринате Тагировиче. Как уже говорилось, он считался чистокровным татарином, в раннем детстве переехавшим в город Иваново вместе с родителями. Невысоким ростом Азмира была обязана именно тому непутёвому родичу; его чрезвычайно худощавое телосложение выдавало ленивого мужчину, не склонного к физическому труду и давно утратившего веру в счастливое светлое будущее. Отталкивавшее лицо, «прочерневшее» от бесперебойного потребления алкогольной и табачной продукции, обладало обвисшими щёками и выпуклыми «подглазинами» (что передавало наличие хронических заболеваний мочеполовой системы и желудочно-кишечного тракта). Оно выделялось гадкими признаками: нос наблюдался прямым, расширявшимся к концу и выглядевшим в виде синюшной сливы, испещренной многочисленными глубокими порами; карие глаза казались слегка зауженными и искрились корыстной заботой (единственное, что указывало на жизненный интерес, требовавший продолжать влачить пагубный общественный статус); маленькие округлые уши широко торчали по сторонам, образуя чрезмерную лопоухость; черные, с существенной проседью, волосы остригались коротко и, давно не зная расчески, взъерошенные, беспечно торчали кверху. По скверному характеру, человек тот слыл наглым, беспринципным, хитрым и, в то же время, трусливым; казалось бы, он смел проявлять изрядную смелость только в отношении уступчивой дочки Азмиры, отлично зная, что та никогда не сделает плохо. Однако, бывало, случалось, что от назойливых выходок, совершённых на почве беспробудного пьянства, безграничное терпение лопало даже у закаленной улицей сдержанной девушки; она устраивала ему полный разнос, правда словесный, и высказывала все нелицеприятные моменты, какие накопились в далеко не изнеженном сердце и отнюдь не ранимой душе.
Вот в таком пагубном обществе и провела восемнадцатилетняя проститутка и несчастливое детство и горемычную юность. Не зная никакой другой жизни, Тагиева нисколько не сетовала на злую судьбу, предпочитая смело глядеть любым невзгодам прямо в лицо; она пробивалась в безрадостной жизни исключительно, как научили – и никак по-другому! Она давно уже поняла, что обеспеченные клиенты буквально сходят от ее непревзойденного вида с ума, в связи с чем активно старалась использовать внешние данные в мелкособственнических личных задумках и низменных интересах; собственно, зарабатывать у юной путаны получалось в достаточной мере – на скромное существование и ей самой, и вечно пьяному папе, по сути, хватало. Вместе с тем она решительно настраивалась выбраться из грязной, отвратной «помойки», куда невольно «опустилась» по вине нерадивых родителей, и стать приличной, состоятельной, устроенной в личной жизни настолько, насколько рассчитывала обзавестись постоянной, а главное почётной, работой.
Как и обычно, вернувшись в тот злополучный день от обслуженного клиента, Азмира неприязненно взглянула на полупьяного батю, одетого в тёмно-синее трико, порванные и замызганные (прямо так, без трусов, на голое тело), а также серую майку, застиранную до такой невзрачной степени, что от бесчисленных дыр практически не оставалось свободного места. Она вдохнула ужасную вонь и невольно подумала: «И как я терплю рядом с собой мерзопакостного, подлого человека, который еще набирается наглости – меня! – которая его поит и кормит, неприветливо оскорблять, да притом именно – тем! – чем мне приходится зарабатывать? Наглец!.. Да и только». Вдохновлённая весомой причиной, на его обидное, ставшее обыденным, изречение вошедшая дочка недоброжелательно бросила:
– Каков отец, такая и дочь! Если опущенный родитель и сам является «бутылочной проституткой», то чего ждать от неразумной девчонки? И вообще, нелюбезный папаша, будите кривляться – останетесь на голых бобах! Достаточно ли… ясно… я сейчас выражаюсь?
– Брось, добрая дочка, – моментально стушевался враз поникший мужчина, осознав невзрачные перспективы, – чего ты сразу? Я же просто шучу.
– Зато я нисколечко даже не собираюсь, дорогой мой папаша, – отличаясь грубым ответом, проговорила требовательная брюнетка, – именно по вашей с «мамашкой-алкашкой» милости я и вынуждена была спуститься на нелёгкое, позорное «днище»! Так что не Вам, деградировавший урод, говорить мне нелицеприятные, ужасные вещи… Кста-а-ти, разлюбезный папочка, а не хотите ли жареной рыбки?