Василий Ардаматский – Суд (страница 17)
Евгений Максимович смотрел на тестя и тихо смеялся.
Впервые он увидел его таким живым и симпатичным, способным на мужские проказы и будто забывшим о своих бетономешалках. А Невельской тоже смотрел на него не как всегда, а с тревогой.
– Соболезную тебе, Евгений, – вдруг сказал он трезво и печально. – Ничего подобного ты пережить не можешь – ни выговора получить, ни напиться с досады иль с горя. Ты как лабораторная мышь – в отличие от обыкновенной, попадаешь в беды чисто искусственные и кушаешь по звонку, неприятности тебе как бы прививают… А я каждый день могу схватить горячую беду своими собственными голыми руками, – он тяжело и протяжно вздохнул. – Ну что ж, нравится тебе, живи так, с единственной реальной опасностью, что по дороге на дачу колесо в «Волге» спустит. Но я бы так жить не смог… – он умолк, резко встряхнул головой и тронул, виновато руку зятя: – Лишнего я наговорил… Извини.
– Вы сказали правду, – тихо ответил Евгений Максимович. Он хотел уйти, но Семен Николаевич удержал его за руку:
– Если сейчас ты сказал искренне, не все пропало, Женя. Знаешь, что меня тревожит – на работе тебя больно хвалят! Очень хвалят, но как-то неконкретно. У меня дружок в вашей коллегии… Но я тебе посоветую для начала: будь бдителен к похвалам и к хвалящим. А еще лучше… – он рассмеялся, – давайте-ка вместе с Наташкой ко мне… – Он помолчал. – Знаю, что не поедете, знаю, – и вдруг заключил со злостью и болью: – Вы оба домашние животные!
Через час он улетел на свою стройку. А Горяев вместе с Наташей поехал на службу.
Вел машину молча – все-таки последние слова тестя его задели.
– Ой, папка мой… – рассмеялась воспоминанию Наташа. – За всю нашу жизнь я таким пьяным его не видела.
Евгений Максимович молчал.
– Что с тобой? – почувствовала неладное Наташа. – Не с той ноги встал?
– Сегодня утром я говорил с твоим отцом, знаешь, как он назвал нас с тобой? Домашние животные.
– Аааа, догадываюсь… – Лицо Наташи стало суровым, и она неподвижно смотрела вперед. – Он и мне это говорил, и уже не раз. Он же искренне убежден, что все стоящие люди должны работать на его стройке, если не хотят захлебнуться в мещанстве. Не думала я, что ты такой чувствительный к подобной романтике…
Он уже сворачивал к министерству и не ответил.
Именно в этот же день на работе произошло событие, которое сильно его встряхнуло и помогло забыть злые укоры тестя…
Утром его пригласил к себе заместитель начальника главка Сараев, и был он отменно любезен, даже ласков.
– Дорогой Евгений Максимович, начинаем вашу подвижку вверх, – заговорил он весело и вместе с тем деловито, напористо. – На уровне нашего главка все решено – мы выдвигаем вас на пост начальника оперативно-диспетчерского отдела. Суть дела вы уже прекрасно знаете, а руководить этим отделом должен современно образованный и по возможности еще молодой и энергичный человек.
– Какой же я молодой? – усмехнулся Горяев, испытывая, однако, весьма приятное ощущение – он уже не раз думал, что должен же продвинуться по службе, и вот на тебе, пожалуйста – сразу большой скачок.
Сараев вышел из-за стола и, остановившись перед Горяевым, сказал, смотря ему в глаза:
– Евгений Максимович, у меня к вам только одна просьба: говорите мне всю правду… какой бы обидной она ни случилась. Обещаете?
– Мне кажется… я вообще лгать не умею, – сказал Горяев, тоже смотря в глаза Сараеву.
– Ну, и прекрасно! – Сараев вернулся за стол. – Анкетная справка на вас уже заполнена, и сейчас я передам ее замминистра Соловьеву. Он, наверное, захочет поговорить с вами, так что не отлучайтесь сегодня надолго.
К замминистра его позвали спустя час.
Пригласив присесть, Соловьев взял из папки бумаги:
– Горяев Евгений Максимович – точно?
– Да.
– Год рождения тридцать пятый?
– Да.
Переспросив его по всем основным анкетным данным, объяснив, что бумага с этими данными пойдет в такое место, где недопустима самая малая неточность, замминистра вернулся к графе «партийность»:
– Как вы понимаете, никто не может винить вас в том, что вы не вступили в партию, но хочу вас спросить, в порядке чистого любопытства: почему все-таки ваши пути с партией однажды не скрестились?
Не в первый раз Евгений Максимович слышал этот вопрос и знал, где и как следует ответить. На сей раз он решил вначале кольнуть замминистра:
– Ну все-таки партия для меня не прохожий, с которым можно встретиться или разминуться. Но не в этом дело… До недавнего времени я вел, может быть, излишне свободный образ жизни холостяка… – Он помолчал и добавил с улыбкой: – Понимаю ваше недоумение, но это полная и искренняя правда.
Заместителю министра, как видно, его откровенность понравилась, он рассмеялся:
– Прекрасно, если расхождение только по этому вопросу… – Соловьев закурил сигарету и, выпустив дым вверх, проследил за ним и потом перевел внимательный взгляд на Горяева: – Но, между прочим, исправить сие не поздно. Ведь с холостяцкой вольницей, судя по справке, покончено?
– Я уже думал об этом, – тихо ответил Горяев.
– Так что я могу сказать… там, что этот пункт анкеты будет исправлен в самое ближайшее время?
– Но не завтра же? – улыбнулся Горяев.
– Ясно, ясно, – ответно улыбнулся Соловьев и подвинул к нему пачку сигарет: – Не курите?
– Спасибо… Как-то миновала чаша сия.
– А чаши иные? – без тени улыбки спросил Соловьев.
– Не знаю, какие вы имеете в виду… но какие-то не миновали, – тоже вполне серьезно ответил Горяев.
– А такой тяжелой чаши, чтобы мешала работать, в руках не держите?
– Думаю – нет.
– Ваш тесть – знаменитый строитель Невельской?
– Я не люблю напоминаний об этом, – смотря в сторону, обронил Горяев.
– Это еще почему?
– Мне рассказывали про одного крупного военного, который женился на знаменитой балерине, и с того дня о нем говорили – не герой войны, а муж балерины, и в этой ипостаси он стал гораздо больше известен.
– О-хо-хо! Хо-хо! – смеялся заместитель министра. – Так вы, оказывается, тщеславный?
– Здоровое тщеславие, товарищ заместитель министра, не порок…
Горяев видел, что нравится Соловьеву.
– Ну что же, Евгений Максимович, будем считать неприятную процедуру законченной.
– Почему же неприятную? – удивленно улыбнулся Горяев. – Мне она весьма приятна.
– Когда ведешь такой анкетный разговор, хочешь того или не хочешь, в основе разговора недоверие. Вот вас, например, горячо рекомендовал Сараев, вы работаете у него в главке, он вас прекрасно знает, а я, говоря с вами, должен исходить из предположения, что Сараев в вас ошибается. В общем, я страшно не люблю такие процедурные разговоры с кандидатами на повышение. Наконец, скажу вам откровенно – довольно часто руководители среднего звена умышленно, чтобы разделить с нами ответственность за назначение, волокут своих кандидатов в наши кабинеты. – Заметив, что Горяев нахмурился, заместитель министра поспешно добавил: – Я Сараева в виду не имею, и я сам хотел на вас посмотреть. Ну ладно, разговор позади, и я думаю, что в понедельник вы можете перейти в свой новый кабинет.
– А куда, кстати, уходит прежний начальник отдела? – поинтересовался Горяев.
– Вы знаете, он уже в летах, все время болеет, до пенсии ему два года, и на это время мы переводим его, с сохранением оклада, в секретариат министра. Он уже не тянул, а руководство министерства считает ваш отдел своими глазами, ушами и руками.
– А ум не нужен? – рассмеялся Горяев.
– Что? А! – Соловьев тоже посмеялся. – Такие глаза, уши и руки, которые действуют без ума, нам не нужны. В общем, продумайте наиболее продуктивную работу отдела, помогайте оперативности всего министерства. Желаю успеха…
Ну что ж, в этот день Горяев мог считать, что избранный им образ жизни не так уж плох и, оказывается, совсем не мешает идти вверх…
Глава восьмая
Глинкина вела в камеру дежурная выводная – красивая беловолосая молодая женщина, и он то и дело оборачивался к ней и повторял одну и ту же фразу: «Ой-ой, мой следователь теряет терпение, а я гуляю с такими красавицами!»
– Давай без самодеятельности, – строго сказала конвойная.
Два дня назад к ней в домик на окраине города, где она жила с матерью, утром пришла пожилая симпатичная женщина с чемоданом. Мать уже ушла на дежурство в больницу, и дверь незнакомке открыла она сама.
– Ты Галя? – спросила женщина с чемоданом.
– Ну, допустим, – насторожилась Галя, – а что? – Все-таки на семинарах в тюрьме ее учили и бдительности.
– Я приехала с Дальнего Востока. Сын мой Сенечка Глинкин сидит у вас в тюрьме. Ничего мне не надо, только скажи, каков он с виду? И все.
– Не помню я никакого Глинкина, – сказала Галя и хотела уже закрыть дверь, но ее остановило чисто бабье любопытство – что тут за дело такое? Она, конечно, помнила Глинкина, ей говорили, будто он в большом начальстве ходил…