Василий Ардаматский – Суд (страница 19)

– Ваши предложения?

Оба прокурора промолчали.

– Основания для ареста Лукьянчика есть? – заметно сердясь, спросил Лосев.

– Необходимо провести следственную работу… – прогудел Оганов.

– Наконец зашевелитесь? – голос Лосева опасно зазвенел. – Я-то вам не указчик, но как коммунист у коммунистов я спросить могу: если бы вы не получили бумагу из Москвы, долго бы еще Глинкин орудовал у всех нас под носом?

– Не мы одни, Николай Трофимович… – начал было Оганов.

– С другими у меня будет особый разговор, и над ними я властен, а вы, товарищи законники, разве можете быть только регистраторами преступлений? Слово такое – «профилактика» – я от вас часто слышу. А где же в данном деле профилактика? Ведь что получается? Если бы преступник со стажем Глинкин не пожалел нас и не сознался, все стояло бы на мертвой точке? Ведь вы чуть ли не хвастались – четыре протокола с отказом Глинкина давать показания! Вот какие мы регистраторы-демократы! Что, не так, что ли?.. Знаете, на кого мы с вами сейчас похожи? На лежачие камни, под которые, как известно, вода не течет. Мы даже не используем тех средств борьбы, которые у нас есть в руках. Месяц назад у меня на приеме был коммунист, каменщик со стройки. Рассказал, что на их стройке уже многие годы процветает нарушение финансовой дисциплины. Мы, говорит, уже давно у себя об этом говорим, но, бывало, еще Лукьянчик на это сильно сердился и говорил – хотите быть зрячее и умнее начальства, которое все знает… Ну вот, я потом спросил у народного контроля – что у них есть по этому стройуправлению? – Лосев хлопнул ладонью по лежавшей перед ним папке: – Вот! Целая папка! Чего тут только нет! Приписки, подчистки в финансовых документах. Фальшивая сдача неготовых объектов. Выплата денег мертвым душам с последующим их присвоением. И еще, и еще… Ведь нужен был только один телефонный звонок, и материал у вас. Но почему это до моей просьбы лежало камнем на дне болота? А? Председатель народного контроля говорит: мы однажды мылись в бане с товарищем Гуриным. Помните это, товарищ Гурин?

– Вроде припоминаю, – смущенно отозвался Гурин.

– Слава богу… Поскольку как раз тогда Лукьянчика снова выдвинули в депутаты, вы, попарившись в бане, решили, что вины за ним вроде не должно быть. Так? Молчите? Неловко, конечно… А мне, вы думаете, ловко? Да одно то, что наш Лукьянчик несколько лет держал своим замом афериста, якобы ничего не замечая и не подозревая. Теперь вы знаете, они орудовали вместе. А поговорили бы со вдовой прежнего предисполкома, она имени Глинкина не может слышать, ее покойный муж говорил о нем – прохвост. А молчал потому, что Глинкин оглушил всех высокими рекомендациями, и еще потому, что после операции собирался спокойно уйти на пенсию… Вот так… Любопытно, а был ли у Лукьянчика инфаркт на самом деле? Свяжитесь-ка с профессором Струмилиным. И вообще – не тяните!..

На следующей неделе Гурин доложил Лосеву о проведенной прокуратурой следственной работе по Лукьянчику – были все основания оформлять привлечение его к уголовной ответственности.

– Я все думаю про лежачий камень… – пробасил присутствовавший при этом Оганов. – Точно, это уж точно, Николай Трофимович. И самое обидное, что мы ведь тоже ниточки к Лукьянчику имели.

– Что это за ниточки? – сердито спросил Лосев.

– Началось со всяких нечистых дел в жилищных кооперативах. По этим делам мы его даже приглашали к себе. Признал, что в кооперативы пролезают всякие темные личности, но и оправдывал это. Но главным виноватым выставлял, между прочим, Глинкина.

– Тут бы вам и спросить у него заодно про прежние делишки в стройтресте… – сказал Лосев, глядя на городского прокурора Гурина.

– Делю вину пополам с народным контролем, – угрюмо обронил тот.

– Не это меня волнует, товарищ Гурин, – продолжал досадливо Лосев. – У кого из нас какая мера вины – разберемся. Но требует изучения очень неприятный вопрос – на чем это жулье всякий раз проводит нас за нос и мы потом разводим руками? Надо точно установить, что за валюту они пускают в ход, чтобы купить наше доверие или сделать его слепым? Ведь этот наглец Лукьянчик почувствовал себя настолько неуязвимым, что в день ареста Глинкина позвонил мне как ни в чем не бывало по телефону и стал жаловаться на какие-то мелкие свои деловые обиды.

– Это он вас проверял, узнавал, чем пахнет… – сказал Оганов. – Но наглец он, однако, с волей. Об аресте Глинкина он узнал от меня лично, я ему в глаза при этом смотрел… хоть бы бровь у него дрогнула.

– Каждый раз подобные открытия буквально ставят меня в тупик, – продолжал Лосев. – Он же вырос у всех нас на глазах. Лукьянчик, наш Лукьянчик. Что же это такое? Что?

– Буржуазное перерождение, Николай Трофимович, – ответил Гурин.

– Его? Или и наше – тоже? Да как же это случается? Строил дома людям, весельчак, задира. Выдвигали его осторожно, не спеша – несколько лет ходил в депутатах, и ничего, кроме хорошего, мы о нем не слышали. Потом – исполком… Все время у нас на глазах. И при этом все проглядели, что он жулик.

– Чего-то мы о нем не знали, – прогудел прокурор Оганов, глядя в пространство.

– Чего? – вскинулся Лосев. – Я изучил его анкеты, там вся его жизнь как на ладони! Он что-нибудь скрыл?

– Думаю, что нет. – Гурин невесело усмехнулся. – Один мой прокурор как-то выразился про анкету, что она всего лишь тень человека – точно повторяет его силуэт, а глаз человека не видно.

– Что же твой прокурор предлагал?

– Он считал, что никто не должен знакомиться с анкетой без присутствия при этом того, кто ее заполнил. Это, говорил он, как минимум. А вот если говорить о Лукьянчике… – Гурин немного затруднился и добавил: – Я должен был встревожиться по одному поводу. Но сигнал был, если можно так сказать, теоретического характера… – невесело усмехнулся Гурин. – Мы с ним в одной палате в больнице лежали. Однажды крепко поспорили о политическом и нравственном воспитании. Он мне выдал теорию, что людям сначала надо дать приличный уровень жизни, а потом уже требовать от них нравственного совершенства… вроде ни к селу ни к городу приплел сюда Ленина, нэп. Очень еще ушибла его поездка во Францию. Он там жил у какого-то рыбака, и тот, по его словам, живет очень богато, и сильно тревожился, что ему теперь придется принять рыбака, когда тот приедет с ответным визитом, а уровень-то жизни у него, мол, совсем не тот, какой положен мэру. Я сперва ринулся спорить, но он как-то сразу в кусты – дескать, по образованию не гуманитарий и де спорить ему со мной не по силам.

– Черт побери, а помните, с какой боевой и интересной речью о поездке во Францию он выступил на активе? Страна богачей и нищих! Вся жизнь – в кредит! Страх перед будущим! – вспомнил Лосев. – Я его похвалил.

– Я на активе не был. Значит, двуличен, имеет в кармане две правды, – сказал Гурин.

– Вот она, их главная валюта! – воскликнул Лосев. – Две правды, два лица! Одно для нас – благопристойное, изготовленное по нашей же схеме положительного человека, а другое лицо – жулика, вора, мещанина, вонючего обывателя! Но как они не попадаются с этой игрой масок?

– Мы же видим людей главным образом на собраниях да на совещаниях, – ответил Гурин. – А здесь они сияют нам своим первым ликом.

– Что ж, прикажете мне ходить с ними в баню или в карты с ними играть? – вспылил Лосев.

– Я в свое время проходил практику в Калининграде, – включился в разговор Оганов. – Там в горкоме была, по-моему, хорошая находка в партийной работе: на бюро слушали отчеты коммунистов, работающих на постах прямой, непосредственной службы народу. Приглашали на такое бюро депутатов, народный контроль, актив. Помню, как однажды завалился там директор промторга, а тоже ходил в королях, кому надо импортные костюмчики по блату таскал. Все это на бюро полезло наружу, и тут же приняли решение – из партии исключить и так далее. А начал он отчитываться красиво: диаграммы на стене развесил, график прибылей по кварталам и тому подобное, притащил целую кучу жалобных книг из своих магазинов – глядите все: ни одной жалобы, только благодарности. А кончил вон как… Все-таки мы обязаны видеть коммунистов не только в лицо, а в деле и поближе, обязаны знать, что о них думают люди.

– Вы правы… вы правы, – задумчиво произнес Лосев и вдруг снова энергично: – А Глинкин? Как выглядим мы тут? Приезжает в наш город с солидной рекомендацией преступник, вывернувшийся от наказания. Мы даем ему хорошую работу. Года не прошло, выдвигаем его в депутаты райсовета, и он становится зампредом райисполкома. Что нами двигало? Его какая-то особо выдающаяся работа или его солидная рекомендация?

– Боюсь – второе… – прогудел Оганов.

– Но тогда где наша хваленая бдительность? – подхватил Лосев.

Оганов не ответил.

– Я выяснил, – продолжал Лосев. – Главным рекомендателен Глинкина был известный нам деятель Маковихин. А разве мы не знали, что еще в прошлом году этот Маковихин бесславно устранен со всех своих постов? Вот тут бы нам и вспомнить, кого рекомендовал нам этот Маковихин? И никто не вспомнил. Кстати, как там по вашим правилам – где будут судить Глинкина за здешние его делишки?

– Мы уже послали запрос, – ответил Гурин. – Но думаю, сперва нам придется его этапировать в Брянск, там у него что-то серьезное. Но Лукьянчика и его надо судить вместе и здесь.