Василий Ардаматский – Суд (страница 21)

Он не знал, сколько так просидел в полной прострации, когда мысли точно обходили его на цыпочках стороной, и он слышал только непонятый шорох по цементному полу, да еще щелкало иногда что-то позади…

Щелкал смотровой глазок. Тюремный надзиратель, по просьбе следователя Арсентьева, уже несколько раз смотрел, как ведет себя новый заключенный, и потом звонил в прокуратуру:

– Как сел, так и сидит в кручинушке…

Принесли обед. Лукьянчик отказался, молча покрутил головой и сделал жест рукой – уберите. Разносчик посмотрел на него сочувственно и сказал:

– Пожалеешь, голубь…

Как в воду глядел разносчик – вечером, когда надо было ложиться спать, ему зверски захотелось есть.

Начало смеркаться, и Лукьянчик перешел в некое новое, но опять же странное состояние: он уже думал о своих делах, но в третьем лице, так думать ему было легче, будто речь шла о каком-то совсем другом человеке. Вот так он и думал… Что Лукьянчик совершил, конечно, преступления и пойман. Теперь тому Лукьянчику надо бы решить вопрос: каяться или отрицать? Это – классическая альтернатива для преступников всех времен и рангов, когда они схвачены. Если бы он мог заранее знать, какая из альтернатив лучше? Поди узнай…

Следователь наверняка спросит, что толкнуло его на преступление? А что, в самом деле? Началось, хочется ему думать, с тех денег, которые дал ему Глинкин, когда он ехал на совещание, потом он долго не мог вернуть ему эти деньги, мучился и вдруг вернул одной только своей подписью на списке членов жилищно-строительного кооператива, в котором был человек, по характеристике Глинкина, «вполне достойный», а оказался – жулик. Но ведь Глинкина тоже могли обмануть… Нет, нет, дело не в этом, не в этом… Долг был ликвидирован, и осталось ощущение легкости, с какой могут появиться у тебя деньги. Вот это – главное.

Память осторожно пробирается в недавнее прошлое…

Однажды он и Глинкин были на рыбалке. Сидели рядышком на берегу, поглядывали на струны заброшенных в озеро донок и попивали с растяжкой бутылочку коньячку, захваченную Глинкиным. Закусывали яблоками, сорванными прямо с деревьев колхозного сада.

– Хрен купишь такой коньячок, – хлебнув огненной влаги, говорил Глинкин. – Юбилейный… И не поймешь, к чьему юбилею выпущен. А получилось, вроде к моему. Ходил ко мне по жилищному делу один зубной протезист. Дело у него верное – квартиру ему надо давать. А я его чего-то невзлюбил. Подъезжает, понимаешь, к исполкому на собственной «Волге», одет как герой из кино – весь в коже. И разговаривает со мной с усмешечкой, я ему – нет ничего, и весь разговор. Снова заявился, а я в это время по телефону с кем-то разговаривал о моем сорокапятилетии, договаривались, куда пойдем ужинать. Он все это усек и, выслушав очередное «ничего нет», сказал: «У вас, я вижу, юбилей, так я уж тоже откликнусь». Вечером приезжаю домой, жена говорит – приезжал какой-то на «Волге», вот – оставил… Гляжу – ящик с коньячком… вот с этим самым, с юбилейным. До сих пор его попиваю…

– Я б на вашем месте не рассказывал бы… – обронил Лукьянчик.

– А почему? Знаете, что эти зубники имеют в месяц? Мне наш зубной врач говорил – тысячу как минимум! А я на него работай? Пардон-извиняюсь!

Так начался на той рыбалке второй урок профессора взятки Глинкина. А через несколько дней провел он и практическое занятие, в результате которого на столе у Лукьянчика оказался конвертик с четырьмястами рублями. И деньги эти, помнится, оказались так кстати, что ничего лучшего вообще не могло случиться.

Ну, а потом это уже стало хорошо отработанным делом, не вызывающим никаких эмоций, кроме страха. И то только иногда.

Но разве раньше, гораздо раньше, когда он еще работал начальником строительного управления, не бывало этого – деньги за одну подпись? А сколько раз он ставил свой стремительный автограф на липовых, полных всяких приписок, документах строек, и потом шли премии за перевыполнение планов. А доплатные ведомости с «мертвыми душами»? Было ведь, было. Деньги… деньги… Зачем они? Хотелось Тане делать дорогие подарки. Потом оказалось, что есть какая-то иная жизнь, чем та, которую он вел. Он постепенно узнавал о той жизни от новых своих друзей…

Знакомые, знакомые, знакомые – их становилось все больше, и были они самые разные. Иные становились потом друзьями. Ежемесячные визиты в финскую баню – это одна компания. Он вдруг отлично вспомнил, как образовалась эта банная компания…

В пятницу в самом конце рабочего дня ему позвонил Згуреев его знакомый еще по тем годам, когда был строителем. Тоже, между прочим, строитель, но ведал какими-то спецработами секретного свойства, хвалился, что проблемы снабжения стройматериалами для него не существует, а штатские ревизоры не могут даже добраться до его объектов. Встречались они обычно на всяких совещаниях, где о стройках Згуреева и речи не было. Згуреев смеялся: «Я езжу на совещания подремать после бессонной ночи». Был он заметный мужчина ладной стати и умел себя поставить, он знал все про всех и раньше других, друзей у него – полгорода, и с высоким начальством накоротке. Ему, конечно, завидовали многие из инженерно-строительного мира, стремились войти в круг его знакомых, но это было делом не простым. А вот Лукьянчик – наоборот, когда был начальником строительного управления, сторонился Згуреева. Однажды сказал про него жене своей Танечке: «Какой-то он опасный». И она ответила на это: «Стань к нему спиной, и все дело. Ты сам себе начальник…» У Танечки все ее мысли о работе мужа сводились к двум: зарплату бы побольше да чтоб пораньше домой приходил. Очень она его любила… И любит! Любит. Несмотря ни на что! – закричало где-то внутри, но Лукьянчик пригасил этот крик… И ему того же хотелось получать побольше, чтобы баловать жену и дочку хорошими подарками и чтобы побольше бывать с женой, с красавицей его невероятной… И снова – крик внутри души: она не отвернется от него! Ни за что не отвернется! Мысли прыгали…

Однако уже как председатель исполкома он с тем Згуреевым познакомился словно заново, инициатива, однако, была не его, а Згуреева. Когда он переехал в новую квартиру, Згуреев незваный явился на новоселье, привез подарок – необыкновенно красивую никелированную хлебницу с вмонтированной в нее хлеборезкой. Танечка увидела эту хлебницу, ахнула и… влюбилась в Згуреева. Ну, не то чтобы по-настоящему влюбилась, а поверила в его необыкновенное умение жить и в то, что возло него и муж может кой-чего набраться. Спустя неделю, под вечер, к ним домой явились какие-то молодцы, которые внесли в квартиру румынский гарнитур, снившийся Танечке все последние месяцы. Но тут все было честно – Лукьянчик уплатил в магазине деньги и получил товарный чек, который отдал этим молодцам. Он даже на чай им не дал. А Згуреев только то и сделал, что договорился о гарнитуре с директором мебельного магазина, с которым они хорошо знакомы…

И вот звонок этого Згуреева – в пятницу, в самом конце рабочего дня.

– Ты всегда подкалывал меня насчет моих сверхсекретных объектов, – говорил Згуреев весело и легко, обращаясь к нему на «ты». – Сегодня я везу показывать один мой объект, будут Гусев, Онищенко и Куртанов. Не хочешь присоединиться?

Лукьянчик молчал, думал: все названные – люди не с улицы, а Онищенко, так это главный областной бог по снабжению…

– Насколько я понимаю, – продолжал Згуреев, – для тебя только одна сложность – Татьяну Петровну я пригласить не могу. Сегодняшняя ревизия объекта – дело сугубо мужское.

– А ее и нет в городе.

– Тогда говори, где будешь через час, я заеду.

– Я на своей поеду, – сказал Лукьянчик.

– О нет! Доставку в оба конца обеспечивает моя фирма.

– Буду здесь же, у себя в исполкоме.

– Лады, выезжая, я позвоню… Да, чуть не забыл – имей при себе десятку.

Объект оказался на берегу лесного озера километрах в семи – десяти от города. Проехав по совсем дикой лесной дороге, в начале которой, однако, стоял запретный для транспорта кирпич, они оказались на берегу озера перед непонятным строением, похожим на большой шалаш, а позади него, уже в лесной гуще, проглядывали еще какие-то строения.

Згуреев взошел на деревянное крыльцо шалаша и заговорил холодно-восторженным голосом экскурсовода:

– Товарищи гости, перед вами искусно закамуфлированная пусковая ракетная установка системы «Земля – Воздух – Человеческая душа»… Прошу проследовать дальше, – он распахнул дверь из толстых досок и первый вошел в темноту строения. Но когда на крыльцо поднялись «экскурсанты», щелкнул выключатель, и свет озарил просторную переднюю, стены которой были обиты желтой вагонкой.

– Передняя, или, по-столичному, сенцы, – объявил Згуреев: и распахнул следующую дверь. Все прошли в большую гостиную с пылающим камином, ее стены были из необработанного кирпича, только ромбовидный зев камина был обложен изразцовыми плитками. Здесь стояло три низеньких стола, окруженных креслами. За один из них Згуреев пригласил сесть гостей.

– Расшифровываю объект до конца, – смеялся он. – Мы с вами – в финской бане, по-научному именуемой сауна. Строил я. Вам я сдаю объект как предварительной комиссии специалистов…

В это время из двери возле камина в гостиную вышел странный дядька – совершенно лысый, в пестрой ковбойке, поверх которой был туго затянутый кожаный жилет, а ниже были шорты, еще ниже – худые волосатые ноги и синие кеды.