Василий Андреев – Народная война (страница 69)

… Между прочим, в одной из кип газет, доставленной нам «исторической» лошадью от венгров, было несколько номеров старой, правда, газеты «Таборе Уншаг». В номере от 25/VII 1942 года корреспондент Барань Карай писал о партизанах Брянских лесов.

«Глухой Брянский лес, его поляны дают партизанам возможность построить в глубине аэродром. С этого тайного аэродрома каждую ночь поднимаются три бомбардировщика. Наши блиндажи железнодорожной охраны они не трогают, а бомбят город Брянск и возвращаются на тайный аэродром. Из города Москвы каждую ночь по расписанию прилетают машины… Эти машины привозят боеприпасы и питание в лес, окруженный партизанами. Самолеты бросают не только бомбы, но и листовки. Пропаганда партизан сильная. В листовках партизаны Ворошилова утверждают свою правду и гордо заявляют, что нам их никогда не победить. Но эти солдаты темноты и не догадываются, что горючее — бензин — скоро исчезнет и бомбардировщики подниматься не смогут. Пока партизаны имеют бомбы… потому что Брянский лес полон боеприпасов… Но этих запасов надолго нехватит».

Так Барань-Карай утешал себя и читателей летом, но уже 26 сентября 1942 года тот же Барань-Карай сообщал читателям, что партизаны неуловимы.

«Утренний патруль против партизан, — писал он. — Тревога! Солдаты двух рот через минуту идут в атаку на партизан, которые опять, как и ежедневно, напали на караулы, охраняющие Брянскую железную дорогу. Мы переходим через болото до опушки леса, развертываемся в цепь и прочесываем лес. Мы подошли ко второй опушке леса, а отсюда, из района, охраняемого одной ротой, старший лейтенант позвонил командиру полка и доложил, что во время прочесывания леса ничего не отмечено, а командир полка ему ответил, что в то время, когда мы чистили лес, на расстоянии одного-полутора километра от того места, где мы проходили, партизаны взорвали железную дорогу… Мы опять прочесывали лес на расстоянии восьми километров и не можем объяснить, как партизаны взорвали железную дорогу. Старший лейтенант объясняет, что так бывает каждый день, и эта борьба действует на нервы».

…Освобожденная нами группа венгров получила возможность вступить в борьбу с фашизмом и принесла партизанам большую пользу не только в боевых делах, но и в усилении нашей пропаганды и агитации среди войск врага, расширила и обогатила наши познания врага.

О том, научилась ли чему-нибудь венгерская группа солдат и офицеров у советских людей в Брянских лесах, мне говорить трудно. Думаю — да, научилась ненависти к фашизму и борьбе с ним. Но теперь, когда Венгрия, освобожденная Советской Армией от фашизма, вышла на широкую дорогу демократии и социализма, с чувством особого удовлетворения я вспоминаю нашу тяжелую партизанскую борьбу. Вспоминаю Пауля Фельдеша, и Неваи Ласло, и Ковша Реже, и десятки других венгров, встреченных мной, и Иваныча, и «Партизанскую правду», которая еще тогда указывала венграм единственно правильный путь выхода из тупика.

Создание в глубоком тылу врага мощной партизанской армии с централизованным руководством, вдохновляемой великими научно-революционными идеями, — явление небывалое в истории войн. Но еще удивительнее то, что эта партизанская армия восстановила в самой сердцевине оккупированной территории ту форму власти, которую она отстаивала от врага. Всюду, куда ни ступала нога партизана, по инициативе самого населения, оживали органы советской власти. Колхозники начинали сеять хлеб, открывались советские больницы, приступали к работе исполнительные комитеты, суды, учителя готовились открывать школы. Все советские установления охранялись группами самообороны, организованными из числа гражданского населения.

Ко всему этому, в глубоком немецком тылу мы провели две конференции — партийную и общепартизанскую. И это, как мне кажется, также можно назвать явлением небывалым в истории.

Лесную деревушку Гуры, где размещался штаб объединенных партизанских отрядов Брянщины, партизаны прозвали «Москвой». Как обычный крупный войсковой штаб, наш партизанский центр был оборудован узлом связи. Телефонные линии вели ко всем южным партизанским отрядам. Общее протяжение проводов достигало шестисот километров. С отрядами, расположенными на севере, и со штабом фронта мы поддерживали теперь постоянную радиосвязь — в нашем распоряжении имелось около сорока радиостанций.

Каждую ночь на наши лесные аэродромы прибывало до двадцати транспортных самолетов. Они доставляли оружие, боеприпасы, медикаменты, почту. На Большую Землю они вывозили раненых и документальные материалы, требующиеся Ставке или Штабу фронта.

В нашей «Москве» работали курсы подрывников и командиров, насчитывающие около двухсот пятидесяти курсантов (я на этих курсах читал тактику диверсии и лекции по истории партии).

Сюда, в нашу партизанскую столицу, 5 июня съехались делегаты от всех партийных партизанских организаций. Около четырех тысяч коммунистов насчитывали к тому времени наши партийные ряды. На конференцию в Гуры прибыло сто восемьдесят делегатов.

Хорошо запомнился мне этот день, когда я снова встретился со своими друзьями-выгоничевцами — Мажукиным, Фильковским и Тарасовым. Не знаю, потому ли, что все они, так же как и я, испытывали радостный подъем по случаю такого важного события, потому ли, что боевые успехи и ясные перспективы на будущее окрыляли их, но и Мажукин, и Фильковский, и Тарасов казались мне помолодевшими.

Ни одно здание в Гурах не могло вместить всех собравшихся. Поэтому конференция проходила на лесной поляне, усеянной распустившимися ландышами.

Километрах в пяти от того места, где полукругом возле стола президиума расположились делегаты, шел бой. Немцы после недельной передышки возобновили атаки на партизанский район, и теперь за Десной вторые сутки упорно, но безуспешно пытались выбить наши отряды из села Радутиио, вблизи Трубчевска. Все время, пока длилась конференция, не смолкал гул артиллерийской канонады.

С докладом о создании штаба объединенных партизанских отрядов и усилении боевой деятельности выступил Алексей Дмитриевич Бондаренко.

— Немцы хотят нам помешать, говорил он, приподнимая палец и приглашая прислушаться к артиллерийскому гулу, — но это им не удастся. Еще совсем недавно мы иначе чувствовали бы себя в такой близи от боевых действий. Кое у кого, наверное, кулаки бы чесались подраться. А сейчас мы с вами спокойно продолжаем совещание, зная, что вашу оборону противник не одолеет. Невзгоды и трудности организационного периода далеко позади. Мы уже не разрозненные одиночки или группы смельчаков, а монолитная партизанская армия…

Бондаренко говорил о новых задачах брянских партизан, об особом положении партизанских баз в Брянском, лесу в связи с возможной организацией рейдов в глубокий тыл врага. Он раскрывал перед нами волнующие перспективы. Когда Бондаренко заговорил о роли партийных организаций и отдельных коммунистов, Суслин, который должен был выступать вторым, написал ему записку;

«Не вторгайся в область моего доклада».

Я сидел за столом президиума рядом с Суслиным и видел, что он писал. И усмехнулся про себя, вспомнив, как Суслин поссорился с нами, выгоничевцами, когда наши хлопцы забрели однажды в Навлинский район. Суслин оставался верен себе.

Усмехнулся и Бондаренко, прочитав записку Суслина, но по другому поводу.

— Суслин боится, что я отнимаю у него кусок хлеба, — шутливо сказал он, пробежав записку. — Не беспокойся, товарищ Суслин. Не помешает лишний раз напомнить собравшимся, что Партизанское движение в тех размерах, каких оно достигло, есть дело рук партии, руководящей всем советским народом. Я хочу напомнить товарищам также о той огромной помощи, которую нам оказывает советский народ оружием, патронами, толом, медикаментами. И это обязывает нас драться еще лучше, еще решительнее уничтожать врага.

В это время в мою грудь ударила скомканная бумажка. Я развернул ее. В записке говорилось: «Василий Андреевич, спасибо тебе за автоматы, теперь подбрось нам побольше тола. Большие дела хотим делать. Умоляем втроем, не то дружба врозь. Фильковский, Мажукин, Тарасов. Взгляни на нас. Видишь, вот они — мы».

Отыскав глазами друзей, я в ответ на их просьбу незаметно для других показал кукиш. Над головами делегатов тотчас поднялось три могучих выгоничевских кулака. Бондаренко заметил нашу мимическую перебранку.

— Да, товарищи, кстати о требованиях на боеприпасы. Потребности наши растут с каждым днем, но не следует забывать, что мы партизаны и ведем войну специфическую: без флангов, без тыла в чисто военном понимании этого слова, без интендантства и служб обеспечения. Воевать мы обязаны прежде всего оружием врага. Поэтому товарищам выгоничевцам я бы не советовал наседать на Андреева, он и так по дружбе дал им свыше головы.

Затем Бондаренко представил делегатам конференции товарищей, которые вошли в состав штаба объединения. Емлютин, Гоголюк, я и другие по очереди поднимались со своих мест и, хотя многие нас хорошо знали, сообщали о себе краткие биографические сведения.

После доклада Бондаренко взял слово Суслин. Он говорил о коммунистах, возглавлявших партизанские отряды, воодушевлявших людей на борьбу, о рядовых бойцах, совершавших легендарные подвиги. Он рассказал о партизане Безгодове, который бросился под вражеский эшелон, когда поставленная им мина не сработала, и взорвал состав вместе с собой; о секретаре Комарического райкома партии Сидоренко, который, жертвуя собой, спас свой отряд от разгрома. Суслин призывал товарищей к самопожертвованию, к беззаветному служению своему трудному долгу, долгу коммунистов.