Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 14)
Провозгласили тост:
«За тех, кто в поле!»
«За археологов!»
Ну и хватило бы.
Время не говорить, а брать за жабры праздник.
Ирину, журналистку, понесло (не на начальство почему-то, а на Васю смотрит, Вася внимательно разглядывает кружку, как будто выкопанный артефакт):
От Ирины эстафетную (тостовую) палочку принял Александр, актёр из ленинградского Театра комедии, – продекламировал красиво:
Получили. Выпили.
Когда сюда поехал, из уважения к нам или из актёрской привычки стих вызубрил, тут ли кто-то накануне надоумил?
Выслушали мы. Внешне спокойно, внутри – с нетерпением. Понятно. С другого конца стола ещё кто-то собрался было пропеть нам дифирамб, его вовремя остановили – люди мы простые, не тщеславные, на лесть не падки. Руки у нас рабочие – в мозолях. Солдатам – в бой, нам – сразу к делу.
Громко зачокались: кружки эмалированные – не хрустальные бокалы – захочешь, их не разобьёшь. И настроение – как у гусаров перед схваткой.
Выпили. Женщины – шампанского, для начала, как говорит Серёга – для разгона; мужчины, те – кто что, давно уже негласно начали. Мы – Серёга, я и Вася – яблочного вина, черпая его кружкой прямо из ведра, на столе среди другой посуды величаво возвышающегося. «Славяно-финны» – кто коньяку, кто водки, noblesse oblige. А вы как думали? Археология, не хухры-мухры.
Поели с волчьим аппетитом макароны по-флотски. Дежурных по кухне и повариху, ту особенно, облизывая ложки, благодарно похвалили: угодили так уж угодили. Кто-то добавки попросил, кто-то стал чай пить с хлебом (без эклеров), кто-то отказался – «толку-то с чаю». Мы среди них. Ну, в самом деле.
Совсем стемнело. Луна ещё не поднялась, не показалась, или пока отсюда нам её не видно – низкая. Скоро появится – ни туч, ни облаков – нежными бликами, как рябью золотой, на тихом Волхове себя объявит. Какой бы ни была она, полной, ущербной ли, – всегда тревожит. Нынче уж вовсе – «юная, растущая». Ну, словом, месяц. Когда над Волховом повиснет – душа смутится духом Вечности, кто-то из русской древности в неё, душу твою, легонько постучится, может – твой предок. Что-то сказать в ответ ему захочется. Но что? Когда ни слова на уме, а на душе – одно томление. Кто как, не знаю, я – как немой. В такие ночи. Свет сотворён уже, мир сотворён, и Бог тебя творит – такое чувство. Помилуй боже. Мысли мои так разгулялись. С чего – понятно. Я им теперь уж не пастух.
Выйдя из-за стола, побрели все, кроме дежурных по кухне, разночисленными группами кто куда. «По своим стратам», – как сказал Серёга. Начитанный. Ещё бы русский подтянул, цены бы ему не было. Не устный – письменный. Устный – на уровне, «вольноотпущенный». В основном – поближе к раскладушкам. Не спать, а разговаривать и допивать то, чем кто заблаговременно запасся. А запаслись, судя по намёкам, перемигиванию и обрывкам разговоров, богато.
Один же раз в году… как день рождения.
И вот тут, вскоре, память моя как будто поняла – на это она острая, – что мне, хозяину её, не до неё, и перестала выполнять качественно и добросовестно свои прямые обязанности, стала историю фиксировать, как ей угодно. Возможно – и фальсифицировать, нещадно искажать. Давно замечена в дурных повадках, но не уволишь, так как замены не найти.
То тут себя вдруг стал я обнаруживать, то там. Включили – выключили – и опять включили. Будто.
Вот я в дальнем правом углу бывшей трапезной, в гостях у милых сердцу «славяно-финнов». Они приветливы со мной. Тут же артисты, журналисты и океанологи. Что-то налили мне, я что-то выпил. Скальд про диплом меня спросил. Ответил. Заговорили они, почему-то тихим шепотком, о норманнской теории. Кто за, кто против. Как обычно. Кто-то и говорит, что «крамола в ладожском сюжете. Северную и Южную Русь объединил норманн Олег», мол, что «Ладога и Новгород – альтернативный, европейский, путь России», дескать, но потом «при Третьем и Четвёртом Иванах путь России в Европу был закрыт» и направился, мол, «прямо в Азию, к ордынцам».
А я сижу на раскладушке моего начальника, с краюшку, бочком, и думаю: «И слава богу, что закрыли. А вовремя бы этого не сделали, и раскинулась бы по евразийскому пространству вместо радонежско-саровско-донской России Великая-превеликая и гордая-прегордая во всех отношениях Польша, от моря и до моря, и до Уральского хребта, а то и Дальнего Востока. Мне это надо? Нет, не надо. Паном бы в Великой Польше стать не довелось мне, лицом, русак, не вышел, был бы быдлом. Нет уж, спасибо». Сижу и думаю: «Шведы крестились на сто лет позже, чем мы, и они, дикари, государство нам построили? Куда там!.. Просто характер у нас такой, что договориться иной раз между собой не можем, ну и зовём в посредники кого попало, первого прохожего, последних шведов и других датчан… А после долго ли прогнать “строителей” при нашем нраве».
И Скальд, как будто между прочим, всем сообщает, что «жил в Киеве варяг по имени Феодор, языческое имя которого было Тур или Утор. На его сына выпал жребий быть принесённым в жертву языческим богам. Феодор, Фёдор ли, сына не отдал. Оба они погибли. А на месте их мученической кончины Владимир после крещения воздвиг Десятинную церковь. Феодор Варяг и сын его Иоанн почитаются как первые русские мученики».
Какие? Русские! А были кем? Варягами. Так мало ли кем были, а стали русскими святыми. Вот вам, жуйте.
Хоть и тонко, но о чём, понятно. Намёк намёков. Уважаю я Скальда. Да и ко всем остальным, не яростным западникам, а покладистым славянофилам с нашей кафедры, отношусь с почтением, сейчас – особенно глубоким. Умные собеседники, люди хорошие, отличные учёные. Не то что сказать – язык не повернётся, но и подумать о них дурно – мысли не мелькнёт. Таких бы больше.
И слышу – Конунг:
«Должны быть найдены следы словен и кривичей, они, скорей всего, здесь появились раньше викингов, в предустье Волхова. Уверен. Кольца височные к такому выводу меня склоняют. Славяне рядом где-то тут крутились, без них никак не обошлось бы – подвижный народ».
«Другое дело!» – я это, предок ли во мне с отцовской или с материнской стороны, оба ли разом возгласили.
Запели «славяно-финны» – один затянул, другие дружно подхватили, – пусть и нестройно, но приятно:
Не про норманнское ли засилье и «строительство»?..
Задумался я на какое-то мгновение. О чём-то. О чём можно на мгновение потерять себя во времени и в пространстве. Может – о Мироздании. Об одноглазом боге Одине. Может, о девушке какой-то. Есть одна…
Нашёл себя тут, в трапезной. Опять внимательно слушаю:
Думаю: «Гимн оголтелого норманизма».
Уши себе не затыкаю, но и не подпеваю – бескомпромиссен.
Будь он, думаю, неладен. И этот гимн, и норманизм. Сколько с ним копий было сломано. А сколько ещё сломят?