Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 13)
А дядя Петя, у которого мы снимали «угол», был на фронте связистом. После победы домой, откуда призывался, в свой Цивильск, не поехал. То ли было некуда и не к кому, то ли по другой какой причине, нам не докладывал, не признавался. Остался здесь, в Бегуницах, где его когда-то «шваркнуло шибко пулей-дурой под лопатку» – может, этот окопавшийся в кургане древнерусском фриц как раз и «шваркнул», – женился на какой-то Айно, «колхознице, карелке», с которой познакомился он, молодой связист, ещё во время войны, «уже три года нет» которой, «унёс на кладбище любезную». По ней «скучает, но теперь уже тихонько – время правит». Электриком в совхозе работал дядя Петя. «До пензии дотягивал. Дотянул. Получаю». Любимые его присказки: «Сапоги дорогу знают», «медведь – тайга», «я не бес, ты не балбес». Везде вставлял, где надо и не надо. Его право, замок на рот ему не навесишь.
На той же улице, наискосок, жил – и до сих пор, может, живёт – предатель, бывший полицай, из местных. Чуть ли не каждый день они «на па́ру» выпивали. Редкий день обходился без этого. И всегда у дяди Пети. У полицая жена «шумноротая, не разрешает». У дяди Пети «братство, воля, равенство, слобода». Мирно пьют, беседуют о чём-то. Что было, допьют, беседу исчерпают, после, расставаясь, начинают через дорогу ругать и материть друг друга на чём свет стоит.
«Полицай недобитый!»
«Черемисское рыло!»
«Не черемисское, а чувашское!.. Сапоги дорогу знают – вали, сволочь подфашистская, не запинайся!»
«На столб полезешь, когти сорвутся, свалишься, свернёшь свою тощую нерусскую шею!»
«Гузка куричья! Медведь – тайга. Я не бес, а ты балбес!»
В таком вот роде. Лишь матерки из этой переклички вычеркнул, а там их было… гораздо больше, чем литературных, допустимых мною слов.
Назавтра, видишь, снова вместе. И опять у дяди Пети. И опять не «на сухую».
Затем – как правило – «прощальные» слова.
Мы им не мешали, они нам.
Приходим однажды на обед. В сенцах, прохладных и сырых, был длинный стол для нас поставлен. Слышим, шум в избе и хохот. Заходим в избу и видим. В тесноте катаются по полу – от стола до наших раскладушек – бывший связист и бывший полицай, чуть не в обнимку. От смеха давятся, слова вымолвить не в состоянии. Спрашиваем у них, в чём дело? Ответить не могут, тычут руками в сторону стола. На столе стоит бутылка кубинского рома Havana Club и два гранёных стакана. Бутылка не распечатана, стаканы пусты. После уж кое-как, всхлипывая и протирая ладонями глаза от слёз, разъяснили, попросив нас прочитать вслух рецепт на бутылке и попробовать его исполнить. Чтобы сделать какой-то коктейль, там, кроме прочего, было указано: «Налейте одну часть рома (45 мл)…»
Вот эта «одна часть» в объёме «45 мл» их настолько и развеселила. «Это же капля из пипетки! Это же… ё-тить!»
Я по их просьбе и разлил им. Не по рецепту. «По края». У них тряслись от смеха и с похмелья руки, горлом бутылки не могли попасть в стакан, ни бывший полицай и ни бывший связист – пытались оба.
Прямо напротив нас:
Москвичи, океанологи. Муж с женой. Пожилые. Им не меньше, как решили мы с Серёгой, сорока пяти, а то и пятидесяти. Благообразные. Много интересного, пока живут у нас – чуть ли не месяц, – рассказали. Слушал и слушал бы, словно Шехерезаду. Про бочкоглазов, иглоротов. Про гримтпотевтисов и амфитретусов. Язык сломаешь, пока выговоришь. Проще, конечно, чем «пидсричник» Васин.
Про Жака Пикара и Дона Уолша.
Не будь я – без году неделя – археологом, пошёл бы в океанологи. Море видел – не боюсь. А что? Можно, наверное, и совместить. Дна в Мировом океане в три раза больше, чем суши, – исследуй да исследуй. Сколько за всю историю всяких кораблей разных морских держав утонуло?.. И Атлантида. И то, о чём даже не знаем. Одни сам океан изучают, течения, глубины, фауну и флору, я – только дно, и не с геологическим и зоологическим, а с археологическим азартом. Только не в царстве Форкиса, не в Марианской впадине, не в «Бездне Челленджера» – там страшно.
Вильям, понимаете ли, наш Шекспир.
В душе осознаю, что я всё же больше простой (удачливый) кладоискатель с дрожащими от азарта, как у отъявленного рыбака, и нетерпения руками, чем тихий уравновешенный кабинетный учёный. Чем дальше – тем больше я ловлю себя на этой мысли. Мне интереснее орудовать лопатой в «поле», искать (вынюхивать) и находить, чем фиксировать, описывать и заниматься камеральной обработкой. Я полевик с хорошей интуицией, или добытчик. Но, если уж быть честным до конца по отношению к себе, для уточнения надо добавить, что к прошлому я проявляю любопытства больше, чем к будущему, и к фантастической, хоть и читаю её изредка, литературе я испытываю меньший интерес, чем к исторической, и открывать, что делали, как жили, как говорили и как выглядели мои пращуры, славяне, предки других европейских народов и в целом человечества – ох, как мне хочется, ну так мне хочется – до зуда. Поэтому я здесь и что-то узнаю – то, что меня волнует сильно: земля-то «руськая» пошла откуда?
Будущее само откроется, а прошлое надо открывать. Мельком сказал об этом, после обдумаю. Сейчас не к теме.
Вот что ещё. Выводы из всего того, что пройдёт через мои руки, из моего практического археологического опыта, делать буду всё же я сам, никому не доверю. Пока не знаю, как всё это сочетать? Ну, как сочтётся. Зимой же надо будет чем-то заниматься; лопатой – снег лишь в поле ворошить зимой, ножом и кисточкой… понятно.
От Олимпиады, говорят океанологи, сбежали из столицы. Лето – а почему не в океане? Можно сбежать было туда. Только вернулись, говорят. Два года дома, Одиссеи, не были. Теперь до следующей экспедиции. Знакомы с Туром Хейердалом. И про него нам рассказали. И про Кусто. И с ним знакомы. Везёт же людям. Жизнь так жизнь. Мы тут – в земле, как черви дождевые… шшуры.
Рядом с ними – журналистка. Из Москвы же. «Коренная». Серёга наш, только услышал это, стал называть её заочно Пристяжной. Ирина Критская. Мы, рядовые, тут без отчеств. «По-европейски», – говорит Ирина. В Европе отчеств, мол, не признают. Нам до Европы дела нет. Ну, журналистка – так себе, пока ещё только студентка. Осталось год ей доучиться. Кудрявая, как Анджела Дэвис. Только волосы у неё не чёрные, а пепельного цвета, можно бесцветные сказать. Лицо и руки сплошь в веснушках крупных, блёклых. Брови рыжие. Ресницы белые. Тоже, как и Херкус, всё больше с начальством нашим общается, мы для неё – не собеседники. Ладно. Не больно и хотелось. Одета модно. Новую шутку рассказала: «Тот, кто носит «Адидас», завтра Родину продаст». По мне, так шутка не смешная. Говорит, что много «силовых органов» было в Первопрестольной. Все «милиционэры» в белых рубашках с коротким рукавом, без автоматов. В Москве, говорит, на эти дни, с начала и до конца Олимпиады, был явлен миру обещанный Хрущёвым коммунизм. А что уехала к нам в Ладогу – от коммунизма? Пусть. Век нам не заедает. Всех, говорит, бывших уголовников, имеющих судимость, диссидентов и проституток настоящих выслали куда-то, «за 101-й километр». Это, наверное, в Ялань. А из Ялани, мне писали, «следить за порядком в Москве», «коммунистической», отправили двух моих одноклассников, младших сотрудников районного отдела елисейской милиции, Баранцева Витю и Колотушкина Мишу. Увидимся, расскажут. Сами начнут, и спрашивать не стану. Вряд ли ещё от впечатлений-то остынут.
Актёры Театра комедии. Из Ленинграда. Скромные в отличие от некоторых, «коренных», нос не задирают, не важничают. Тоже муж и жена. Александр и Елена. Она душевно поёт русские и цыганские романсы, он ей профессионально подыгрывает на гитаре. Здорово у них получается. Он и она на русских не «смахивают». Брюнеты жгучие. Но не цыгане. Сложности у них какие-то семейные – издалека чувствуется, – стараются от всех это «интеллигентно» скрыть. А эти «все» стараются «интеллигентно» не заметить. Как это там… секрет Полишинеля. Вроде.
Серёга говорит о них: «Семья – это не только бабушка и дедушка, семья – это ещё жена и муж».
Записывать не буду. Спросил про смысл его, а он и сам не понимает.
«Ляпнул и ляпнул он…»
«Кто – он?»
«Да кто… Вольноотпущенный».
Есть на кого всегда свалить – удобно.
Остальные – далеко от нас сидят, и всех не перечислишь, и перечислишь всех – тут же забудутся. Массовка. Здесь я без всякого пренебрежения. Просто про всех сказать мне слов и времени не хватит. Все они люди замечательные, скажу вот это, и достаточно.
Многие едут – иногда по чьей-то подсказке, в основном, конечно, по знакомству с Александром Евгеньевичем или с Надеждой Викторовной, по их же приглашению, я нынче никого сюда не зазывал, – вместо южного курорта, не в геологические, не в этнографические, не в какие-то ещё, а в археологические экспедиции. Модно. И к нам вот едут в том числе, прямо хоть доступ ограничивай. Добраться дёшево и просто – и поэтому. На электричке, на автобусе – до места, пешком по бездорожью не плестись. Ладно, пусть едут. Не жалко. Как умеют, помогают. Ну, вот и песни нам поют, играют на гитаре, концерты камерные устраивают. Рассказывают разное, о чём до этого мы и не слышали, не знали. И телевизора не надо. «Клуб путешественников», «В мире животных», «Вокруг света», «Очевидное – невероятное». Всё на одном «канале», переключателем нужды нет щёлкать. Гостил один, моряк военный, контр-адмирал, в отставке, на днях уехал – тот был для нас «Международной панорамой». Всем мировым буржуям доставалось от него с лихвой, и больше всех «алчной акуле империализма» – американцам. Тем поделом. Я не сказал ему, что я служил на флоте, – начал бы он меня, ничуть не сомневаюсь, строить. Мне это надо? «Долг оплатил». И своевременно. И добросовестно, как мог. Но что-то он подозревал, и не уехал бы он рано, добрался бы и до меня. Серёгу строил – тот в тельняшке. То и дело, прохаживаясь по бровке, повторял нам, копошащимся в раскопе: «Честный матрос любит спать, а не служить. А вы тут собрались все, вижу, честные. Так и хочется сказать вашим родителям, чтоб впредь предохранялись». Командир нашей лодки капитан первого ранга Вячеслав Фёдорович Врацких говорил про таких: «Командир корабля, надводного или подводного, только тогда вызывает заслуженное уважение, когда сумеет сделать жизнь своих подчиненных невыносимой». Этот бы сделал, поживи он с нами дольше, невыносимой нашу жизнь.