Василий Аксёнов – Пламя, или Посещение одиннадцатое (страница 16)
Чуть вразнобой поют, но всё равно – до слёз меня пробрало. Боюсь, не разреветься бы – нахлынуло. Не первый год почти уже в профессии – вжился, как в собственное.
Последняя строка, про вино и королев, – и в дрожь иной раз от неё бросает. Но нынче выслушал спокойно.
А потом стою я, хоть и месяц яркий с неба светит, перед кромешной темнотой, вплотную к ней и ею обволакиваюсь. Новое, не испытанное до сего момента ощущение. Но кое-как соображаю, что это вовсе и не темнота, а – гурия Наташа. И у неё в руке кружка, и у меня в руке такая же. Чокнулись. Выпили. «За археологию». За что ж ещё? Не День архитектора или строителя. Даже не рыбака.
«Что это?» – спрашиваю.
«Наливка, – отвечает. – Вишнёвая».
«Ох ты!»
Потом – нет уже в руках наших кружек. Руки наши заняты другим.
Смотрю я на Наташу – как в ночь.
Обнимаю – как ночь.
Целую – как ночь.
Не отстраняется – окутывает меня бархатно. Гурия.
Перебираю в памяти: доселе неизведанное.
Амбра, шафран и… как его там… мускус.
Ещё и так: теперь что прозрачная, что нет, всё равно одинаково непроглядная – перед ней густая темнота, за ней такая же, ну и сама она – только на ощупь.
Пуговицы рубашки на Ночи расстёгиваю, из петелек тугих их ловко извлекаю. Пересчитываю. Одна, две, три, четыре, пять… Тело прохладное. А там, чуть выше пояса, на пояснице, в глубокой и крутой ложбинке, горячо. Ну, думаю. Ещё три мелких пуговицы – выше, выше по ложбинке, смело, дерзко…
Студенточка…
Пленился я навек тобой
Под серебристою луной.
И тут вдруг, среди этой ночи, возникает перед глазами другая рубашка; тело – и то другое будто под руками… И имя крутится на языке другое – Таня… Не называю вслух, а то Ночь спугну, наступит утро – рано ему пока, и мне встречать его пока не хочется… ночь хороша. Ох, хороша!
Зовёт меня Серёга, слышу. Зачем-то я ему понадобился.
«Жди, – говорю, – Темнота, меня здесь».
Не отвечает Темнота. Молчит – согласна, значит. Руку мою не сразу отпустила.
Вышел я на зов.
«Финн и Тувинец, – говорит Серёга, – на берегу сцепились, надо их разнять».
«А что, – спрашиваю, – они не поделили?»
«Да кто их, монголоидов, знает?»
Молодец, думаю, терминологию осваивает.
«Молодец», – произношу.
Пока шли мы с Серёгой до берега, не останавливаясь и никуда вроде не отклоняясь, там уже, между «монголоидами», полный мир установился. И из-за чего у них до этого случилась распря, осталось тайной. Причину ссоры и они уже забыли. «Чё тут у вас? Вы чё не поделили?» – спросили мы. Они ответили: «Ничё, нормально». Только Финн всё голову вверх запрокидывает – кровь у него из носа сама по себе, мол, пошла; что-то бормочет – кровь, наверное, заговаривает. «Сосуды, – объявляет вдруг, – в носу слабые, с детства». А у Тувинца? А у того все сосуды, дескать, не только в носу, но и во всей башке прочные, хоть нефть через них из Уренгоя в Ужгород перекачивай. Не прихвастнул, чувствую, не приукрасил. Ладно. Я, Серёга, Тувинец и Финн чуть погодя уже сидим рядком на бревне – как викинги, глядим на тёмный Волхов. И они, Финн и Тувинец, запаслись. Пришлось нам с ними выпить мировую. Их мировую. Мы ни с кем ещё не ссорились, я и Серёга. И у них вино яблочное. И у них такое же оно по вкусу. Не мускус, а почти уже уксус. У тех же куплено хазар.
Опять я где-то.
Опять не там.
Перемещаюсь в пространстве, не погружаясь при этом, как мистер Уинстон Найлс Румфорд и его пёс Казак, в хроно-синкластический инфундибулум, материализуюсь без всяких хитростей и приспособлений то там, то тут запросто.
Опять вот в трапезной. Слышу, поют:
Вася подступил ко мне и шепчет на ухо:
«Ирину не видел?»
«Журналистку? Нет, – говорю. – А что?»
«Домогается», – говорит Вася.
«Так радуйся, – говорю. – Сама в руки идёт».
«Настойчиво. На берег тянет. Я и прячусь. Мне Катя нравится. С Катей хочу побыть. Самая гарная».
«Ну, – говорю. – На вкус и на цвет товарищей нет. На девушек – тем более. Ищи, – говорю, – свою Катю».
«Она где-то с Какту… нет, с Хер… кусом».
«Кактус-Херкус, – говорю, – не опасен, с тем только под руку ходить да про литовских рыцарей, при Грюнвальде всех победивших, разговаривать».
«Про злых гэбистов и про ласковых лесных братьев, то есть – фиалках… Кто его знает, – говорит Вася. – В тихом эсэсовце… не зря же кукарекает».
«Глубоко копаешь», – говорю.
«Мой дед, – говорит Вася, – бандеровцев в Карпатах крошил».
«Понимаю».
Пошли искать Херкуса и Катю. Мало ли…
Остановился Вася, начал какой-то металлический прут из земли вытаскивать. Не поддаётся тот, только шатается.
«Шо цэ такэ?» – спрашиваю.
«Это – Экскалибур», – говорит.
«Нет, – говорю, – Вася, это кусок какой-то арматурины».
«Не может быть!»
«Нет, Вася, может».
«Жаль», – говорит Вася.
«Тебе, – говорю, – обычных мечей и фальшионов мало?»
«Мало, – говорит Вася. – На диплом не хватит».
«Время ещё есть, – говорю, – накуёшь».
«Наковал бы, – говорит Вася, – да кузню создатели нашего государства, знаешь же, сожгли».