Василиса Женина – Шепот оборотня: Стая (страница 2)

– Пойдем, – тихо сказала она, первой поднимаясь с потрепанного стула.

Очереди в регистратуре больше не было. Множество посетителей и персонала носились туда-сюда. Мужчина за окошком посмотрел на бумажку, что Ярцевы передали от главврача, и усмехнулся:

– Паш, – обратился он куда-то за спину супругам, – в триста вторую пришли. Есть бумажки.

Из-за угла выглянул тощий мужчина в грязном халате. Его морщинистое лицо было серым и неживым. Он скользнул взглядом по Сергею и Свете, задержавшись на них лишь на мгновение, после чего уставился на бумаги.

– Это ваши? – не глядя, спросил он хриплым голосом.

Света кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Тогда за мной.

Паша развернулся и пошел по коридору. Ярцевы переглянулись и последовали за ним. Света теперь выглядела чуть более решительно, хоть и все еще оставалась немного дерганной.

Регистратор хмыкнул и откинулся на спинку стула, наблюдая за ними с нескрываемым презрением.

Пока они шли, коридор становился все более мрачным и запущенным. На стенах виднелись трещины, краска осыпалась, обнажая голый бетон. Запах был тошнотворным – смесь сырости, хлорки и чего-то гниющего.

Паша остановился перед дверью без номера. По обе стороны от нее, прислонившись к стене, стояли два мужчины в темно-зеленой камуфляжной форме. На груди – бронежилеты, на плечах – короткие автоматы Калашникова с откинутыми прикладами, магазины обмотаны изолентой. Оба просто смотрели прямо перед собой, как манекены. Паша, не глядя на них, толкнул дверь и пропустил Ярцевых внутрь.

– Он здесь.

Сергей почувствовал, как у него похолодели руки. Они наконец-то добрались до сына, но почему-то его это совсем не радовало.

Внутри находилось порядка сорока кроватей. Половина из них занята детьми и их родственниками. В отличие от остальных помещений, палата выглядела относительно новой: бежевые, недавно окрашенные стены, пластиковые окна и двери, и кондиционер, которого не было даже в кабинете главврача.

Многочисленные койки и постельное белье выглядели совсем новыми. По крайней мере те, что пустовали.

В углу рядом со входом, у единственной раковины стояла девочка. Она была ростом чуть ниже Сергея, но при этом очень худой, с длинными руками и ногами, которые казались непропорциональными телу. Она как-то суетливо оттирала руки, чем привлекала к себе внимание. Когда дверь захлопнулась, девочка украдкой взглянула на них. Кожа вокруг ее глаза была темно-красной, с переходом в фиолетовый синяк, который уже начинал расползаться к виску. Местами проступали желтые оттенки. Сам глазной белок был ярко-красным: под конъюнктивой лопнули мелкие сосуды, и кровь растеклась неровными пятнами, особенно густо у внутреннего угла и снизу. Заметив на себе пристальный взгляд, девочка быстро отвернулась.

Все дети были чисто вымыты, острижены, одеты в казенную одежду. В каждом движении, в каждом взгляде сквозила усталость, которую не скрыть никакой чистотой. Все в синяках и ссадинах. Кто-то лежал под капельницей. Они не улыбались. Не плакали. Не разговаривали с родными, которых в палате тоже было немало. Они просто сидели на кроватях, маленькие, потерянные.

– Ярцев! – громким командным голосом произнес Паша, ни один из детей не отреагировал. Мужчина закатил глаза, запрокинул голову назад и тяжело вздохнул. – Ну сколько можно уже? – пробубнил он себе под нос, а затем снова громко позвал: – Четыреста пятьдесят седьмой!

Из противоположного угла палаты вышел мальчик. Худой, как тростинка, с огромными карими глазами, которые казались единственным живым на бледном лице. На левой щеке красовались уже зажившие белые шрамы, переходящие на шею, а вот поперек переносицы глубокая царапина была явно свежей. Волосы были острижены почти под ноль. На нем была слишком большая серая кофта с чужого плеча, рукава закатаны несколько раз, и штаны, подвязанные веревкой. Он шел босиком, осторожно ступая по холодному линолеуму.

Вид сына был не просто жутким – он приводил Сергея в ужас. Ярцев взглянул на бывшую жену. Ее лицо перекосило от вида хрупкого, потерянного, сгорбленного ребенка с неестественно безразличным выражением лица. Он не двигался, не произносил ни слова, его взгляд был устремлен в одну точку. И всего лишь на долю секунды мужчина задумался: а точно ли это его сын?

Паша подошел к мальчишке первым и, едва коснувшись его плеча, как бы невзначай, похлопал.

Затем, бросив мимолетный взгляд, пробормотал:

– Теперь ваш. Счастливо оставаться.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел.

Света первой начала подходить к сыну, и от стука каблука мальчишка невольно зажмурился, но остался стоять на месте. Женщина обернулась на бывшего мужа и стала двигаться медленнее. Положила руку на его плечо, прощупывая, словно пытаясь понять, реально ли все это.

– Илюш?

Мальчик вздрогнул, но не ответил. Он продолжал смотреть в пустоту. Сергей подошел ближе, присел рядом с сыном:

– Привет, – голос звучал тише обычного, нежный, будто бархатный.

В этот момент в палату ворвались два здоровенных санитара. Они тащили кричащую во все горло девушку, которая отчаянно пыталась вырваться из их хватки.

Какими бы здоровыми они ни были, вдвоем они с трудом сдерживали ее яростное сопротивление. Извивалась, как змея. Крики разносились по палате. С трудом они дотащили ее до одной из свободных коек и начали пристегивать ремнями, фиксируя руки и ноги.

Крики становились все громче и надрывнее, но никого это не волновало. Остальные пациенты и их родственники словно окаменели, стараясь не обращать внимания на происходящее.

Сергей не раз в голове представлял эту встречу, но до сих пор не знал, что он может сказать. Это ведь не так просто. Подумать только: он не знает своего сына, а сын вообще его не помнит. Семь лет как-никак – не маленький срок.

– Эй, – снова позвал он сына, протягивая свою руку, – ты хочешь уйти отсюда прямо сейчас?

Мальчик еще секунд тридцать просто стоял и молчал. Казалось, что он вообще их не слышит. Как вдруг Илья поднял свою руку, повернул к себе ладонь и пристально посмотрел, словно что-то обдумывая. А затем положил свою маленькую ручку в большую ладонь Сергея.

Сергей поднялся на ноги, колени предательски прохрустели. И вместе с сыном направился к выходу. Тяжело давалось осознание, что они могут так просто выйти из здания и уехать.

Вышли из палаты. Дверь за ними захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. Илья, до этого покорно шедший за руку, вдруг замер на пороге коридора.

Мальчик смотрел прямо на тех двоих мужчин с автоматами. Глаза его расширились, зрачки стали огромными, черными. Он медленно повернул голову, озираясь, будто искал другой выход, которого не было. Дыхание стало частым, прерывистым; Сергей почувствовал, как пальцы ребенка сжались до боли.

Один из вооруженных лениво оттолкнулся от стены. Ткнул стволом автомата в сторону коридора, дальше от входа в палату.

– Выходите с другой стороны, – голос глухой, без интонаций. – Прямо по коридору, налево, потом вниз по лестнице. Там пост. Покажете бумаги.

Он не спрашивал. Он приказывал.

Света сглотнула, ее лицо побледнело еще сильнее. Она взяла Илью за другую руку – теперь мальчик был между ними, как в тисках. Сергей кивнул, стараясь не смотреть на автомат.

– Понял. Спасибо.

Они молча пошли по коридору. Илья то и дело оглядывался, пока вооруженные не скрылись за поворотом. И только тогда чуть расслабил плечи.

От прежней суеты здесь не было и следа. Тусклые энергосберегающие лампы отдавали холодом, впрочем, как и гуляющий по коридору ветер.

Коридор казался бесконечным. Слева – закрытые двери без номеров, справа – решетчатые окна. Впереди, у лестницы, уже маячил пост с таким же охранником в камуфляже, с автоматом на груди.

Они спустились по скрипучей металлической лестнице на улицу. Дождь все еще моросил. Илья покорно пошел за ними. Взгляд был по-прежнему пуст, а плечи опущены. Он не смотрел ни на них, ни по сторонам – просто ставил одну босую ногу перед другой.

Семья добралась до импровизированной будки из бетонных блоков. Он быстро оформил необходимые бумаги, не поднимая глаз от стола: штамп, подпись, отрывной корешок – и все. Ни слова, ни взгляда на ребенка. Только коротко кивнул в сторону ворот: мол, идите.

У выхода толпились дети и подростки от девяти до девятнадцати лет. Они курили, прислонившись к стенам, и сливались с клубящимся в воздухе дымом. Самое поразительное, что они курили вместе с санитарами, теми самыми людьми, чьей задачей было охранять их и заботиться. Санитары передавали пачки, прикуривали подросткам, шутили тихо, по-свойски, как старшие братья, а не надзиратели. Это выглядело дико, противоестественно и лишь усиливало ощущение, что они попали в какую-то извращенную версию реальности, где правила были перевернуты с ног на голову.

Семья заметила большой белый грузовик без номеров, припаркованный у бокового входа. Двери кузова были открыты настежь. На носилках несли тело ребенка: маленькое, завернутое в простыню, из-под которой торчали тонкие босые ноги с синюшными пальцами. Два санитара в перчатках двигались неспешно, привычно, как грузчики на складе.

Мурашки прошлись по коже Сергея. Он почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, а сердце бешено заколотилось в груди, отбивая отчаянный ритм. Он ведь знал, что это была не больница. Здесь не лечили. Здесь хоронили. Это был какой-то склеп, склеп для живых, медленно умирающих в ожидании неизбежного конца.