Василиса Женина – Шепот оборотня: Стая (страница 4)

Руденовск сам по себе не большой поселок. Население чуть больше пятисот человек. Хотя, там даже есть одна школа. В ней правда учат всего до девятого класса, и родители Димы решили, что его лучше отдать в школу в Билеевске.

Билеевск тоже нельзя назвать большим городом. Ему вообще присвоили статус города, а не поселка городского типа только из-за наличия металлургического завода. Но там есть многоэтажные дома, целых семь школ, магазины, автобусы, даже базар свой. А в Руденовске что? Один супермаркет, пара ларьков, да поля с картошкой.

Дети быстро добрались до речки. Как такого берега там не было. Среди травы и камышей, опоясывающих воду, стоял небольшой деревянный пирс.

Дима был немного выше Стаса. Он скинул футболку, швырнув ее на сухую траву, скинул шорты вместе со шлепками и с разбега занырнул в прохладную речку. Тело вошло в воду чисто, почти без брызг. Сначала холод коснулся лица, потом плеч, живота, ног. Кирча не была ледяной, но достаточно бодрящей, чтобы кожа мгновенно покрылась мурашками.

Он вынырнул с громким выдохом. Холодный воздух ударил по мокрой коже и мальчик инстинктивно сжал плечи. Руки сами собой взлетели к предплечьям: он быстро, энергично начал натирать их ладонями, от плеч вниз, потом скрестил руки на груди и принялся тереть бока и плечи одновременно.

Белая аристократичная кожа Стаса резко контрастировала с загорелой Диминой. Туменский скривился и бросил взгляд вниз:

– А водичка-то холодная, – усмехнулся он, усаживаясь на край пирса и свешивая ноги.

Болтающиеся вперед-назад они едва касались мутной поверхности воды.

– Эй, Стас, давай, прыгай, или слабо?

– Не, давай сам, я не собираюсь жопу морозить.

Дима вздернул бровью, недовольно цокнул и, присев в воду, быстро вынырнул. Подплыв к Стасу, он ухватив его рукой за голень и дернул вниз.

Стас взвизгнул – коротко, по-мальчишески высоко – и резко отшатнулся назад, едва не свалившись с пирса в другую сторону. Ноги его дернулись вверх, брызнув водой, а руки вцепились в доски так, что костяшки побелели.

– Дим, прекрати! – выдохнул он, голос дрожал, глаза расширились. – Я серьезно, не надо! Я… боюсь.

Он сидел, прижав колени к груди, и смотрел на друга сверху вниз – мокрого, улыбающегося, такого уверенного. Вода стекала с волос Димы, капала с подбородка, а сам он держался за край пирса одной рукой, другой отряхивая лицо.

Дима фыркнул, закатывая глаза.

– Ой, какие мы нежные! – протянул он насмешливо, – Я вообще не понимаю, как воды можно бояться, тут же мелко.

– Я не воды боюсь, а того, что в воде!

– Да, да, да, ты всего боишься.

Дима раздраженно фыркнул, оттолкнулся от пирса и поплыл вперед, рассекая воду уверенными гребками. Нырнул пару раз, выныривая с громким «у-ух!», потом перевернулся на спину, раскинул руки и просто полежал.

Через несколько минут он повернулся на друга, который водил рогозом по воде. Подплыл обратно к пирсу, ухватился за край и одним движением подтянулся, вылезая на доски. Вода стекала с него ручьями, оставляя мокрые следы на потемневшем дереве. Дима встряхнулся, как собака, брызнув во все стороны, и потянулся за полотенцем, которое лежало рядом с брошенной одеждой. Вытерся быстро, небрежно: сначала волосы, потом грудь и руки.

– Жесть! Как псина, – прокомментировал Стас, все еще сидевший на краю.

– Ну что, ссыкун, готов? – подколол Дима, подходя ближе и бросая полотенце на траву.

Далекий от спортивного образа жизни Стас закатил глаза, высунув язык тяжко вздохнул.

Они оба легли на пирс животом вниз и, уперевшись ладонями в доски, принялись отжиматься. Дима сразу начал ровно, уверенно – тело поднималось и опускалось как по линейке. Стас рядом старался, но уже на третьем разе руки его задрожали. Он был худощавее, плечи узкие, мышцы еще не окрепли по-настоящему. С трудом, с красным лицом и тихим сопением, он дотянул до четырех – на пятом плюхнулся грудью на доски и остался лежать, тяжело дыша.

– Пять… – выдохнул он, перекатываясь на спину. – Все, я труп.

Дима тем временем дошел до девяти. На последнем отжимании он задержался наверху, напрягся, потом самодовольно поднялся на ноги, отряхивая ладони. Грудь его ходила ходуном, но улыбка была широкой, победной.

– Девять! – объявил он громко, будто комментатор на стадионе.

Стас закатил глаза, но рассмеялся.

– Ну и хвастун же ты… Ничего, когда-нибудь…

– Мечтай, мечтай, – Дима протянул руку, помогая другу встать.

Утренние процедуры были закончены. И пока сонный Стас и бодрый Димка возвращались домой, глава семейства Алферовых впопыхах одевался на работу.

Накинув толстовку, он толкнул дверь спальни и вышел на кухню. В цветастых носках прошел несколько шагов и сразу почувствовал запах: теплый, густой, почти осязаемый. Запах свежего теста, подрумяненного на сливочном масле. Блины. Не просто блины – именно ее блины: с легкой ноткой ванили, с той самой хрустящей корочкой по краям, которая появляется, когда масло в сковороде уже хорошо разогрето.

Олеся стояла у плиты в теплом махровом халате, волосы собраны в небрежный хвост, на лице легкая улыбка – та, что появляется, когда она полностью погружена в процесс. От нее всегда веяло теплом и уютом. Сковорода тихо шипела, лопатка аккуратно поддевала край очередного блина, переворачивая на другую сторону. Золотистые круги один за другим ложились на блюдо.

На холодильнике работал маленький телевизор – новости, как всегда по утрам. Голос диктора был тихим, ненавязчивым фоном, сливался с шипением масла и легким позвякиванием посуды.

«…Этим утром в одной из больниц Домнагорска разыгралась по-настоящему шекспировская трагедия. Семнадцатилетний Лев Мухин, одержимый неразделенной влюбленностью в своего лечащего врача Баженову Анну, совершил ужасное преступление: он убил женщину, расчленил ее тело и закопал останки в нескольких местах на территории больницы. Зубы жертвы, по предварительным данным следствия, подросток оставил себе на память. Тело было обнаружено рано утром, когда сотрудники больницы наткнулись на подозрительные следы на территории. Подросток задержан на месте, он не сопротивлялся аресту и сразу начал давать показания…»

Звук от телевизора разносился по всей кухне, но Максим не вслушивался. Он слышал только знакомый ритм движений, видел, как она чуть наклоняет голову, проверяя, готов ли следующий блин, и чувствовал, как запах заполняет всю кухню, вытесняя остатки сна.

Олеся обернулась, заметила его и улыбнулась шире.

– Проснулся?

– Ага, – пробормотал Максим, подходя ближе и зевая на ходу. – Хорошо не проспал. Ну и жуть ты смотришь по утрам.

Он кивнул на телевизор, где все еще бормотали про это дело. Шолос диктора был приглушенным, но слова все равно цеплялись за край сознания. Он взял пульт с края стола и начал переключать каналы: новости, реклама, погода, снова новости… Наконец наткнулся на мультики с дурацкой веселой музыкой. Уголки его губ дрогнули в довольной улыбке. Вот так лучше.

Отложил пульт и, не отходя от Олеси, потянулся к верхней тумбочке рядом с ней – той, где хранился чай. Пальцы едва дотянулись до пачки на верхней полке. В этот момент рука его задела бутылку подсолнечного масла, стоявшую на краю. Та качнулась, соскользнула и полетела вниз.

Олеся, даже не глядя, молниеносно выставила свободную руку и поймала бутылку на лету. Ладонь сомкнулась точно, без единого звука. Она поставила масло рядом с плитой, продолжая другой рукой следить за блинами, будто ничего не произошло.

Максим замер, глядя на нее с притворным восхищением.

– Это что за магия? – выдохнул он, наконец доставая чай.

Олеся только хмыкнула, не отрываясь от плиты.

– Привычка. Когда с тобой живешь – рефлексы развиваются.

Он рассмеялся тихо, обнял ее одной рукой за талию и поцеловал в висок. Запах ее тонких сигарет со вкусом яблока – тех самых, которые она так тщательно прятала – ударил в нос. Он всегда его чувствовал. Этот запах цеплялся за волосы, за кожу, за одежду – легкий, сладковатый дым с искусственной яблочной нотой, которая должна была маскировать табак, но только подчеркивала его. Пачки лежали в нижнем ящике старого комода в предбаннике, под стопкой аккуратно сложенного белья, или в каких-то других ее тайных закромах: за книгами на полке, в кармане зимней куртки, в коробке из-под обуви. Она никогда не курила при нем. Знала, что ему это не нравится. Не то чтобы он устраивал сцены – нет, никогда. Просто хмурился, отводил взгляд, говорил тихо: «Зачем тебе это, Лесь?»

– Позавтракаешь с нами? – спросила Олеся, пока муж добавлял третью ложку сахара в свой чай.

Максим взглянул на круглые настенные часы, висевшие над холодильником, что-то прикинул в голове, а затем замотал головой:

– Уже не успеваю. Завернешь с собой? – спросил он, в ответ на что Олеся подняла в руке целлофановый пакет с блинами. – Ты прелесть.

Максим схватил пакет, благодарно кивнув, и наклонился к синему рюкзаку, стоявшему у ножки стула – старому, потрепанному, с выцветшим логотипом какой-то давно забытой фирмы. Каждый день он таскал в нем контейнер с обедом, бутылку воды, иногда яблоки из огорода. Сейчас рюкзак был раскрыт, молния расстегнута до половины. Он уже собирался кинуть пакет внутрь, как взгляд случайно скользнул по ноге Олеси: на внутренней стороне голени, чуть выше щиколотки, белел небольшой пластырь.