Василиса Трошина – Тихая гавань (страница 5)

Девочку растили как собственную дочь. Я, Лаума Янсоне, лично воспитывала её первые три года, но сейчас это почти стёрлось из её памяти. Я не отходила от неё ни на шаг, была очень привязана к девочке: у нас в «доме» не было таких маленьких детей и у меня самой детей никогда не было. Я была первой и единственной, кто заметил особый дар девочки: она обладает тем, что в науке называют телекинезом. Я раньше не сталкивалась с таким и вообще не верила, что он существует. Поначалу я списывала странные явления на технические неполадки: неисправность ламп и прочих предметов, но явления стали повторяться слишком часто для простой случайности… и как бы с определённой закономерностью. Это меня насторожило, и я стала внимательно наблюдать. Стоило мне задержать кормление девочки, как керосиновая лампа начинала мигать, а потом и вовсе гасла, а малышка в это время заливалась криком. Однажды, когда она немного подросла, сломалась одна из её любимых игрушек, она заплакала, и само по себе распахнулось плотно закрытое окно. Я заметила, что, когда девочка хотела взять ту или иную вещь, она не ползла за ней, а притягивала к себе силой мысли. Это я уже никак объяснить не могла. Я старалась скрывать способности девочки от других – это могло вызвать ненужные разговоры и навсегда отгородило бы её от остальных детей, а я не хотела, чтобы она чувствовала себя неполноценной. Когда ей было три с половиной, я начала учить её сдерживать свою силу и не давать воли эмоциям. Это сработало, и она больше не проявляла её так часто, действительно стараясь сдерживаться. Думаю, я смогла отучить её выплёскивать негативные эмоции таким способом – швыряя предметы, гася лампы и свечи и распахивая окна, не касаясь их. Девочка сумела обуздать свою силу, и она большая молодец. Последние два года я ни разу не видела, чтобы она проявляла свои способности. Смею предположить, что её дар ушёл совсем – это был бы идеальный исход дела, который избавит её от проблем в будущем.»

Приписка чернилами другого оттенка: «Ещё большим скандалом, уже в начале сороковых, стало загадочное исчезновение Филиппа Орлова, видного профессора математики. (Несмотря на то что его репутации изрядно «повредила» внебрачная дочь, он публично заявил, что не имеет никакого к ней отношения и что обеспечивать её и Франческу не будет. Тест ДНК, сделанный в феврале 41-го, показал 98% вероятности его отцовства.) Последним, кто видел Филиппа, был его друг и коллега Александр Николаевич Ильин. Филипп приходил к нему домой 16-го марта 1941, провёл там около семи (!) часов, а на следующий день исчез. Содержания их разговора Ильин не раскрывает, говоря, что это их личное дело. Домой Филипп в тот день не вернулся. Многочисленные поисковые отряды, специально снаряжëнные, не дали ровным счётом никаких результатов, и в конце концов профессора математики объявили пропавшим без вести.»

На этом записи обрывались. В папке было ещё много бумаг, каких-то документов, но девочке хватило этого листа. Дрожащими пальцами она положила всё обратно, в ящик. Её колотило. Как во сне она встала и, заставив себя сосредоточиться, заперла все замки. Она не знала, сколько времени прошло, но поняла, почему Лаума скрывала от неё всё это. Такую правду дети не должны узнавать в семь лет. Лаума – очень умная девушка.

Девочка вышла из кабинета, заперла дверь взглядом – она не смогла удержать в пальцах непослушную шпильку, к горлу подкатил комок – и шатающейся походкой, цепляясь пальцами за стены и перила, чтобы не упасть, отправилась в обратный путь. Вернувшись в спальню, закрыв за собой дверь и потушив лампу, она без сил упала на кровать и, зарывшись лицом в подушку, дала волю слезам.

После ночной вылазки в кабинет Лаумы девочка всё больше увязала в злости и бессильной ярости. На своих родителей, не думавших о последствиях, на Лауму, которую она винила в том, что та вынудила её пойти на такой отчаянный шаг и всё испортить, и, наконец, на саму себя за собственные любопытство и нетерпеливость. Её аппетит пропал, она почти перестала есть. Вскоре вернулась Лаума и заметила ещё больше осунувшуюся девочку и её впавшие щеки. Она не понимала, что происходит, старалась быть к ней теплее и мягче, чем обычно, спрашивала, что не так, но та отмалчивалась, говоря, что нехорошо себя чувствует. Лаума поддакивала, но в душе не верила и догадывалась, что нечто произошло в её отсутствие. Но катастрофа, которую обитатели «дома» запомнили на всю жизнь, разразилась гораздо позже, в апреле сорок восьмого, когда девочке исполнилось восемь.

Она прятала все эмоции внутри, не проявляя их, как и учила её Лаума, и злость скапливалась в её душе мёртвым океаном. Двадцать шестого июня сорок восьмого девочка, одетая в графитно-серые хлопковые брюки, свободную белую льняную рубашку и коричневые туфельки, после утренних занятий шла по коридору. Её красивые волосы были подстрижены до плеч, отросшая чёлка, красиво лежавшая, спадала на лицо, погружая огромные, почти чёрные глаза в полутень и делая её внешность ещё более загадочной. Во взгляде её пронзительных тёмных глаз затаилась бесовская искорка, которую неуловимо чувствовали другие и старались держаться от неё подальше. В коридоре ходили дети, кто с занятий, кто – на них. Один мальчик лет десяти, один из тех задир, на чьё перевоспитание тратилось больше всего усилий, набравшись смелости, подбежал сзади, подставил подножку девочке с тёмными волосами, и она упала. Мальчик рассмеялся и отбежал, но его никто не поддержал. Девочка села, стиснула зубы и промолчала, метнув исподлобья уничтожающий взгляд на мальчика, который уже отошёл довольно далеко. Она мотнула головой вправо, и в ту же секунду он упал как подкошенный. Дети, наблюдавшие эту сцену, натянуто рассмеялись. Девочка же, медленно поднявшись, встала и, подняв правую руку, вытянула её, направив на мальчика. Дети перестали смеяться. Девочка напрягла руку, и мальчик поднялся в воздух над полом. Он поднимался вверх, и параллельно поднималась рука девочки, пока мальчик не завис в трёх метрах над полом, испуганно глядя на девочку и уже сто раз пожалев о содеянном. Девочка подняла взгляд, и голова мальчика запрокинулась против его воли. Девочка дико закричала и изо всей силы швырнула его о противоположную стену: он рухнул вниз. Девочка, всё ещё стоя на месте, взметнула обе руки и, неистово крича, разбила громко лопнувшие окна, рассыпавшиеся в множестве осколков, заставив детей, страшно смотревших на девочку, отпрянуть от окон и побежать к лестнице. Девочка сбросила немногочисленные картины со стен, настежь распахнула все двери и направилась к лестнице. Внезапно возникшая наверху Лаума с широко раскрытыми глазами крикнула: «Опомнись, Эстер! Остановись!!!» Но девочка уже не могла остановиться. Она мстила за себя, за своих родителей, за Лауму, за Инту. Она мстила не конкретным людям, а миру в целом, за то, что он такой жестокий и безжалостный. Она не задумывалась над тем, что «дом», в общем-то, не виноват в её горестях. Девочка остановилась на лестничном пролёте второго этажа с разметавшимися волосами и неумолимо пылающим огнём в глазах и свалила перила – они с грохотом рухнули на первый этаж. Она подняла длинный старинный ковёр с лестницы и тоже швырнула вниз. Затем начала крушить лестницу, хотя это было трудно, и она закричала громче и страшнее, разламывая ступеньку за ступенькой, и те летели вниз. Разнеся половину лестницы, она обессилела и прекратила разрушать. Её выжатый как лимон мозг лихорадочно соображал. И она приняла решение. Она сорвалась с места и побежала вниз, распахнула взглядом дверь, выбежала на улицу и помчалась что есть мочи на железнодорожную станцию. Девочка знала, где она находится: она вместе со взрослыми и несколькими другими детьми ходила встречать Лауму из Риги. Обернувшись, она мельком увидела Лауму, выбежавшую из дома и моляще смотревшую ей вслед. Её никто не останавливал. Она добежала до станции. Там стоял поезд с раскрытыми дверями: шла посадка. Не думая, девочка забежала туда и перешла на шаг. Она прошмыгнула в вагон, в первое попавшееся купе и отдышалась после бешеной гонки. Придя в себя, она подняла голову и увидела вопросительно смотревшую на неё пожилую даму, полную, с седыми волосами, в тёмном дорожном платье и с саквояжем в руках.

– Здравствуйте, простите… Простите, пожалуйста. Позвольте мне доехать с вами до Риги! Умоляю, это… жизненно важно. Этот поезд идёт в Ригу?

– Да, в Ригу. Девочка, ты уверена, что не хочешь вернуться, откуда сбежала? – старая дама, похоже, попалась сговорчивая. «Чëрт бы её побрал», пронеслось в голове девочки.

– Нет. – Она гордо подняла голову и расправила худенькие плечики. – Нет, я не вернусь.

– Хорошо, оставайся. Только спрячься… Туда, на верхнюю койку, и накройся одеялом. У тебя, конечно, билета нет, и тебя могут высадить.

Девочка поспешила воспользоваться добротой женщины и забралась наверх. Накрывшись с головой, она отвернулась к стене, и последней мыслью в её истерзанном засыпающем мозгу было: «Я свободна… Свободна.»

Глава 3.

Когда пожилая дама разбудила Эстер, солнце клонилось к закату.

– Приехали! – сообщила дама девочке.

– Хорошо… Спасибо, – сонно поблагодарила девочка. Она проспала мёртвым сном всю дорогу.