Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 48)
— Ух ты, пришла? Я и не думала, что правда вернешься. Тем более сегодня! Ну, то есть здорово, просто удивилась!
Обри пожала плечами.
— Было весело.
— О, это точно! Как вспомню лицо той тетки. Завтра наверняка влетит от хозяйки, может, даже уволят. Но, черт, оно того стоило!
— Может, — Обри склонила голову набок, — тогда сбежишь сегодня немного раньше, раз уж все равно влетит? Погуляем или посидим где-нибудь?
— А давай!
— Кстати, я Обри.
— Ну пошли, Обри. — Она солнечно улыбнулась. — Сейчас только ключи возьму и на сигналку поставлю.
Как хорошо, что камеры были сломаны, нигде не останется записи, как они уходят вместе.
В желтом свете фонарей каштановая коса Элисон вспыхивала рыжими искрами. Наверное, было бы странно попросить распустить волосы… Очень хотелось, но Обри сдержалась.
Да, именно так все и происходило раньше. Болтовня, смех, срезать через подворотню, я знаю тут лазейку, коридор глухого бетона. Тишина, голодные помоечные коты, темнота и папа.
В этот раз было все, кроме последнего. Придется самой. Вдали помигивала лампа над закрытой на навесной замок дверью, но ее света не хватало, чтобы Элисон могла разглядеть нож в руках Обри. Он не так хорошо лежал в ладони, но это и не важно. Лишь бы резал. Хоть как-нибудь.
— А тут точно есть сквозной проход? — настороженно спросила Элисон.
Обри промолчала. Сердце заходилось в груди, оглушало шумом крови в ушах. Раньше было проще — не было сомнений. Вместо совести и страха — папино одобрение, папина любовь, папина правда. Единственно верная.
А сейчас Обри не находила причин воткнуть нож в Элисон. Находила этого не делать — хотелось слышать голос, видеть безбашенную улыбку, неподдельную радость при встрече с ней, с Обри. И предать это было почти больно.
Чушь! Выстиранные мысли! Это не она, не она, не она! Стерильная Обри с тупым именем, сокращенным от «Образец». Не-личность!
— Распусти волосы, — хрипло велела она.
— Что? — Элисон перестала вглядываться в темноту подворотни и обернулась.
И будто не узнала.
— Я хочу, чтобы ты распустила волосы.
Обри точно знала, в какой момент Элисон заметила нож. Этот миг было не спутать ни с чем: короткий вдох, расширенные глаза. Человек еще не понимает, что видит, но тело реагирует само. Кто-то отпрыгивает, кто-то — редко — нападает. Элисон застыла на месте, глядя не на оружие — в лицо Обри. Словно специально делала все сложнее.
— За что? Что я тебе…
— Замолчи!
Еще и слушать было совсем невыносимо. Почему молчит Куратор? Почему не запрещает, не скрывает заботу за издевкой…
«Потому что ты его выбросила. Выдрала из себя и раздавила каблуком».
Но почему ощущение, что кто-то наблюдает, так никуда и не делось? Ведь его больше нет! И не будет!
По крайней мере, Элисон послушалась. Наконец-то Обри могла приказывать — сама, за себя, и ее слушались. Свобода. Власть. Так она должна чувствовать? Наверное, этого мало. Мало страха, неверия, обиды, словно у несправедливо обиженного ребенка — только почему «словно»? Разве Элисон заслужила такое?
«Почему она даже не сопротивляется?!»
Внезапная злость помогла стряхнуть оцепенение, и Обри резко шагнула ближе, прижимая Элисон к грязной стене. Лезвие ножа матово блеснуло у щеки. Еще немного. Чуть-чуть.
«Инициация».
Не ее слово, не Куратора, иное. Когда-то… по бледной коже потекла струйка крови. Элисон дернулась, но тут же застыла — нож скользнул ниже, к горлу, хотя Обри не помнила, как это сделала. Словно оружие жило само, словно им управляла чужая рука. Чужая? Ее?
«Молодец, вот так, девочка моя».
За голосом впервые появилось лицо. Крупные черты лица, широкие скулы, квадратный подбородок. Аккуратная черная бородка и тяжелые складки век. Следом пришел запах: крепкий гватемальский кофе, одеколон.
Еще шаг. Оставался только один, последний. Короткий росчерк, и Обри станет…
«Убийцей».
В этом была ее свобода? Она сама? Но… дом. Одобрение. Своя жизнь ценой чужой.
«А потом еще, и еще, и еще».
Но ведь если, убив, она станет прежней — той, кого это не мучило, кто не замирал, не решаясь ударить, при виде страха в чужих глазах, — это ведь будет неважно? Ударить раз, другой — и все изменится. Она чувствовала в груди этот темный узел, который нужно было разрубить, но ударить не могла. Не потому, что убить Элисон означало убить и себя — это Обри сделала и так, велев извлечь чип. Просто, черт побери, потому что Элисон не заслуживала, и от этого осознания хотелось выть. Что за беспомощная дура!.. И все же в том магазине она ощущала себя живой. И во время этой… прогулки.
«Мои это мысли? Вложенные Компанией? Ха! Словно их заботят жизни. Нет, если я…»
За спиной раздался шорох подошвы по асфальту, не дав додумать. Обри рывком повернула голову — и замерла. В проулке стоял тот же человек, с которым она столкнулась на входе в лабораторию. Он накинул поверх рубашки серое пальто, но рост, маска, запах… запах. Кофе и одеколон.
Элисон дернулась под рукой — вероятно, подумала, что пришла помощь, но Обри, толкнула ее обратно к стене так, что девушка задохнулась, сползла на землю и завалилась набок. Это ничего. Сотрясение пройдет. Смерть — нет.
Мужчина поднял руку к маске, и время замедлило бег. Линия волос. Темные глаза. Крылья тонкого носа. Аккуратно причесанная борода, от которой бывало щекотно шее. Морщинистый лоб.
«Господи, как он постарел».
И тут же:
«Господи, как он красив».
Маска упала на асфальт.
Та, кто была в этом теле до Обри, побежала бы, повисла на шее, наполняя легкие, всю себя этим запахом. Ткнулась бы носом в рубашку, стиснула бы пальцы на плотном фетре пальто. Зажмурилась, когда его руки сомкнулись бы за ее спиной.
Но сейчас Обри стояла на месте, не чувствуя сил даже на один-единственный шаг.
— Папа…
Слабый призыв, на который он откликнулся. Устремился к ней сам и сжал плечи. Он долго смотрел на Обри. Почему-то не на лицо, не в глаза, а куда-то выше. Его пальцы медленно поползли по плечам, вдоль шеи вверх, за ушами и остановились, стиснув ее голову. Прошлись через макушку к темечку и до затылка.
— Девочка моя, так это правда? — Отец ощупывал каждый миллиметр, будто тщетно что-то искал. — Что же они с тобой сделали?..
Обри захотелось плакать, столько невыразимой потери звучало в его голосе. Только ли волосы он имел в виду? Будет ли он любить ее такой? Такой… Слабой. Она не смогла даже…
— Кончай ее, и пойдем, — эхом ее мыслей отчеканил отец и резко выпустил Обри из объятий.
Сразу стало холодно. Обри присела возле Элисон, в неловкой позе лежащей на земле. Та дышала, и, кажется, едва заметно трепетнули ресницы. Обри покрепче перехватила нож. Сверху упало нетерпеливое:
— Ну же, Генриетта.
Генриетта… Папа вернул ей имя. Настоящее, красивое, а не просто грубый порядковый номер с таблички. Генриетта. Такие имена дают, когда любят.
В сердце остро кольнуло — забрать его, вернуть себе росчерком лезвия по коже. Но внутри не зародилось ни предвкушения, ни радости. Ничего.
«Обри» не хотела этого делать.
Не потому, что так велела Компания. Не потому, что Куратор запретил. Даже не из-за страха, что ее снова промоют и теперь уже точно отправят в уборщики. Просто это казалось отвратительным и жестоким — ей лично.
— Замри.
Шепнула она на грани слуха, на «прости» уже не хватало времени. Обри вскочила на ноги, резко развернулась к отцу и невинно пожала плечами:
— Кажется, я стукнула ее слишком сильно, прости, папочка.
Умильная и нахальная улыбка, за которую он всегда все прощал. Сможет ли он простить, что Генриетты больше нет?
***
Их маленькая квартирка… Две койки, на одной из которых — расправленная красная пижама, холодильник под потолок, доска стола, откидывающаяся прямо из стены. Еще половина крохотной комнаты отведена под мастерскую. Генриетта любила запах работающего паяльника и желтый теплый свет, озаряющий папину спину. А Одри вдохнула только сырой воздух, пахнущий плесенью. Дом.