Василиса Павлова – Мю Цефея. Игры и Имена (страница 23)

Октавия хмыкнула и обогнала расстроенного Жука. Она шла по улице, подбитые каблуки новых сапог звонко цокали по булыжнику, и встречные люди и нелюди спешили поздороваться с той самой Октавией Раду.

Приятно вернуться домой. Да еще и в обновке. Сапоги из черной кожи с клубками разноцветных змей сидели идеально. Ручная работа. Отличная кожа.

Здорово и вечно (автор Дмитрий Орел)

0

В нашем дворе стоял танк. Прямо между качелями и клумбой — Т-26 с Великой Отечественной. Его вроде как для памятника еще лет десять назад везли в центр, но по бумагам вышла ошибка. Поднялся скандал, а танк так тут и остался. Люк ему, конечно, заварили, еще и оградку выстроили. Шло время, мы читали журнал «Юность» и слезно провожали олимпийского мишку в какой-то олимпийский рай, а танк все стоял. Ребзя гоняли в футбол на коробке и бегали в кинотеатр смотреть «Спортлото-82», а танк все стоял. И даже когда брежневский пиджак упал саваном — танк никуда не делся. Зимой мы штурмовали его, как снежную крепость, а летом на нем спал одноухий кот Соломон. Дворник нехотя сметал с башни палую листву. На субботнике в камуфляж вдыхали новую жизнь, выводили красную звезду и отскребали наклейки. Однажды Вася Гречко́ нацарапал сбоку фломиком: «ЗА АТЕЧЕСТВО И РОДИНУ-УРОДИНУ!!».

Танк крепко врос в нашу действительность и остался там каким-то странным уравнением детства. Вот этим, пахнущим грибным дождем и зеленкой с разбитой коленки. Этим, в котором не существовало слов «постмодернизм», «пневмония» и «прибыль». Этим уравнением без переменных, накаляканным на пионерском знамени цветными мелками. Танк посреди детской площадки.

Сейчас уже трудно установить, почему вместо военной машины мы видели те самые крылатые качели. Мне кажется, всему виной некая «большая мечта», которую нам с рождения вколачивали в сознание, как ледоруб в череп Троцкого. Без усложнений и подробностей, без домыслов и последствий — танк просто должен был выстрелить, пусть даже по детской площадке.

Существует множество различных игр: начиная от лапты и завершая (вероятно, в голову) русской рулеткой. Наш танк выполнял те же функции, но как-то фантомно, не покидая пределов подсознания. Вот все берутся за руки, вот раздается грохот, вот по скованным одной цепью пробегает судорога, вот замирают красные сердца, искажаются лица. Звезды лопаются, как разбитые бутылки, и тут звучит считалочка. Ну, вот эта, знакомая и родная:

…три

…два

…один

Пое-е-е-ехали!

1

— А зовут-то тебя как?

— Сеня.

— Ага. Арсений, значится.

— Сергей.

— Это ж другое имя.

— Я знаю.

— А почем…

— Родители не знали.

— Дела-а-а. А меня можешь Митричем звать.

— Дмитричем?

— Да, Митричем.

Надо сказать, что из университета меня отчислили с пятью неудами и одним резким оскорблением от усатого химика. Также надо сказать, что принял я все это с достоинством королевского гвардейца. Не стал устраивать скандал, а стал думать, как бы устроиться продавцом в пивной ларек на углу Октябрьской. Однако скандал все же случился, но уже по инициативе моего отца, он был таким раскладом крайне недоволен. Сошлись на том, что я пойду по его старым знакомствам в наш ракетостроительный комплекс «Заря». Инженером или, не дай бог, конструктором я бы и сам себя на пушечный выстрел не подпустил, но в архиве требовался кто-то «на побегушках». Что поделаешь, когда стране нужны не пулеметчики, а патроны?! Вот от этого подай-принеси-подержи-прикури уже стоило отталкиваться. В корпусе «Д» в основном ошивались простые работяги. Им, может, и снилась земля в иллюминаторе, но исключительно после того, как они наклюкаются одеколона. Вообще, оказалось, что не все здесь расхаживают в белых халатах, а научная фантастика пахнет обычным машинным маслом.

— А ты как вообще, Сеня, к этому всему относишься?

— К чему?

— Ну, я не знаю. Переходящему знамени советской космонавтики, во.

— К чему?

— Да ну тебя.

— Не, я вообще очень космонавтику люблю. Всегда мечтал полететь к звездам и все такое. Мне даже Гагарин снится иногда.

— Снится?

— Ага. Стоит в соболиной шубе на табуретке и говорит мне: «Сеня, а я знаю, где ты бутерброды спрятал».

— И чего это значит?

— Для космонавтики?

— Да вообще.

— Поди разбери. Наверное, что он знает, где я бутерброды спрятал.

— А ты?

— А я не знаю.

Чтобы все рассказать-показать, ко мне приставили сухопарого мужичка с загадочно-дебильной улыбкой. Он нервно дирижировал сигаретой и в целом походил на Шурика из «Операции Ы». Но на такого Шурика, который знает за тяжелую промышленность и самогон.

— Мы по деталям на образец работаем, — объяснял он, — считай, завод, Сень. Начальство не хочет с заводом из Москвы дела иметь, поэтому собираем тут.

— А что собираем?

— Пепелац.

— А?

— Бэ. Разное собираем. Вон даже космоплан.

— А это чего? Ракета?

— Сам ты ракета. Космоплан — это космоплан, — Митрич почесал затылок, — а ракета — это ракета.

— И собрали?

Он промолчал, только открыл массивную дверь, и мы оказались в узеньком коридорчике. Солнечный свет из распахнутых окон полировал зеленые стены, на подоконниках стояли цветочные горшки. Ну, не прям цветочные, а со всякими папоротниками и алоэ, как у моей бабушки в Королёве. Выглядело уютно, и я решил, что все не так уж плохо с этой «Зарей».

— Хреново, — сказал Митрич, — явился.

Он сощурился на полуоткрытую дверь дальше по коридору, а точнее, на какое-то строгое эхо, доносящееся из-за двери.

— Ой, не вовремя ты вышел, Сеня, не вовремя.

— Кто там?

— Там… да, — он потянул меня за собой, — давай-давай, быстро пошли.

Ситуация не сулила ничего хорошего, обрывки слов барабанили по моему черепу матерной картечью. Над дверью не хватало разве что таблички: «Оставь надежду, всяк сюда входящий товарищ». А еще ближе я расслышал смачное: «…как телега с говном!» — и решил переспросить:

— Там кто?

— Шпагин, Сень. Начальство, — он нахмурился, — капээсэсовец, если ты понимаешь.

— Если.

За дверью находился какой-то ангар, хотя разбросанные всюду детали, перевернутые табуретки и сваленные в кучу тряпья комбезы скорее роднили его с гаражом соседского алкаша. В центре полукругом стояли люди, мягко говоря, из победившего пролетариата, а чуть дальше коренастый мужчина в костюме-тройке — Шпагин. Он вел с ними активную беседу, парой переходящую в пассивную агрессию.

— Умеешь не отсвечивать? — прошептал мне Митрич.

— Нет.

— А зря.

Тем временем этот Шпагин устало покачал головой и продолжил:

— Просто ни в какие рамки. Понимаете? Смесь бульдога с носорогом, тьфу!

Мужики закивали. Безразлично, зато страсть как печально, словно после похорон или перед свадьбой.