Василиса Чмелева – Универсальный пассажир. Книга 3. Дитя эмоций (страница 1)

Василиса Чмелева

Универсальный пассажир. Книга 3. Дитя эмоций

Пролог

Лечебница опустела.

Когда-то она сияла белым светом – храм разума и покоя, оплот Высшего мира. Теперь же стояла мертвая, как высушенная раковина, в которой еще слышался отголосок прибоя.

Здесь больше не горел свет. Не звучал плеск фонтана. Не раздавались шаги по мозаичным плитам, что когда-то отражали солнце, словно память о вечном дне.

Спящий Дельфин пал – и вместе с ним пал сам порядок Сообщества.

Иногда, глубокой ночью, в одном из запыленных окон дрожал слабый огонек свечи – крошечная искра, упорно противостоящая тьме.

Таланай и Герда, последние верные эфоры, остались стеречь руины, охраняя пепел мира, который еще помнил свое величие.

Сюда всё чаще приходили потерянные – те, кто остался без направляющих, без гидов. Их исчезновение оказалось роковым, как и предрекал Архонт.

Преступность росла, словно сорняк сквозь мрамор. Люди бродили в забытьи, теряя цели, имена, смысл.

Нить, что вела человечество вперед, порвалась, и теперь она висела над бездной, спутанная в тугой узел.

Кто-то должен был распутать его. Или позволить бездне забрать себя.

София не знала покоя. Она постоянно меняла убежища, будто беглец от собственного отражения.

Эмоции бурлили в ней, как перегретое молоко – сбегали, пенились, шипели, обжигали.

Гиды ушли.

Но не все.

Некоторые остались бродить, как тени по осиротевшим улицам, прячась среди людей, потерявших память о чуде.

Иногда Софии чудилось, что она узнает кого-то – Каниса, что, как старый дед, ковылял за земным внуком, не смея заговорить. Тогда она отворачивалась.

Слишком многое могло отразиться в их глазах: осуждение, сожаление, а хуже всего уважение. Всё это одинаково приводило её в дрожь.

По ночам София выходила на крыши. Город внизу дышал тьмой – влажной, густой, как смола.

Даже днем свет казался искусственным, чужим.

Тучи сгущались над ней. Шли по пятам.

Как и он .

Архонт исчез – будто растворился в собственных пророчествах.

Где он теперь, никто не знал.

Но София чувствовала: это лишь пауза перед возвращением.

Он не ушел. Он ждал.

А вот у Константина времени было в избытке.

Художник исчез два месяца назад, будто кто-то стер его с холста самой жизни.

Человек, ставший искрой для целой расы существ, теперь просто спал.

Он лежал в палате – живой, но молчаливый символ поражения для одних и триумфа для других.

Его не тревожили сны. Память была выжжена.

Процедура забвения не оставляла ни боли, ни надежды. Только холод.

София больше не навещала его.

Это стало слишком опасно. Даже с новой стрижкой и обесцвеченными волосами её могли узнать эфоры, сохранившие верность Дамиру.

Дамир.

Одного имени хватало, чтобы дыхание перехватило.

София так и не поняла, что именно в нем её пугало – страх ли, или то иное, запретное чувство, тянущее, как омут.

То, чему она не смела дать имени.

Она всё еще надеялась, что Элизабет и Кираз живы. Хоть что-то от старого мира должно было уцелеть.

Но вместе с этой надеждой в ней жило и другое чувство – тревожное, жгучее, как тлеющее напоминание о душе, когда-то врученной ей.

Гиды всё реже появлялись перед ней.

София становилась человеком.

Часть 1

Их больше никто не вёл.

Только небо, уставшее быть свидетелем, всё еще смотрело сверху – холодное и бесконечное.

Глава 1

«Когда-то всё было просто» – теперь эта фраза раздражала Либби до дрожи в хвосте, жужжащей мухой, что рассекала круги в закопченном холле её ума. Отмахнуться не получалось – муха возвращалась. А с ней рос страх, что скоро прилетит целый рой.

Каллидус прикрыла глаза и, сквозь редеющие ресницы, когда-то густые, как пламя её роскошной рыжей шерсти, попыталась насладиться первыми лучами рассвета. Это было единственное время суток, когда гид чувствовала себя… менее взвинченной. Насколько это вообще возможно для самой эмоциональной составляющей человека.

– Во мне больше нет нужды. Я подвела.

– С кем ты разговариваешь? – холодный голос Кираза, как обледеневшие пальцы, прошелся по стенам и рухнул на Либби, вышвыривая её из сладкого полусна.

– Опять во сне болтала, – пробурчала она, зная, что Ломбаск давно привык к её бормотанию.

– Даже во сне не можешь помолчать, – Кираз глянул на неё синими глазами – не то насмешливо, не то укоризненно. Она до сих пор не научилась ловить нюансы его настроения.

Прошло два месяца с тех пор, как они с позором оставили своих подопечных и улизнули с поля битвы. Каллидус всё еще чувствовала себя потрепанным енотом в мокром подвале, с лохмотьями гордости вместо меха.

Когда-то гидам не требовался сон. Их коды были чисты, без изъяна, без пауз, без сбоев. «Муза» и вовсе была создана как вечный наблюдатель – неустанная, как сама идея. Но теперь… что-то сдвинулось. Протоколы размылись, инструкции дрогнули, и даже незримые проводники стали подвержены той странной усталости, что раньше была прерогативой земных. Их схемы перегревались, их сознания – как будто где-то там , на другом слое реальности – начинали дрожать, терять фокус. Появился сон. Или его эмуляция. Ломбаск называл это перезагрузкой. Каллидус подозревала: то был симптом .

– Я устала прятаться в этом сыром углу, – снова простонала она, вытягиваясь на старом диване Константина. Раньше она бы сделала это грациозно, плавно выгибая спину, но теперь всё, что получилось – болезненно потянуть лопатку и разочарованно выдохнуть.

Когда художник погрузился в забвение, а Либби была ранена, Кираз притащил её в его мастерскую – единственное место, которое еще можно было назвать «домом». Запыленная, промерзшая, с неоплаченными счетами за электричество – мастерская утопала в тишине. Лишь иногда её нарушал скрип половиц или попытки грабителей проникнуть внутрь.

Преступность в прибрежном городе ползла, как плесень – из подвалов, с чердаков, из нутра. Без гидов многие потеряли контроль. Либби и Кираз сделали всё, чтобы защитить территорию Константина. Хоть она и знала, что Кираз делает это не ради искусства.

«Если уж берешься – делай на совесть. Иначе не берись», – любил повторять Ломбаск. Вот и стали они призраками мастерской. Стук, скрип, подрагивание занавески в окне – всё это были они. Их новая забава: пугать воров.

Кираз с каждым днем всё больше походил на голубя, облезшего и усталого, а не на прежнего гордого ворона. А Каллидус… ну, она никогда и не была особенно цела.

– Сегодня нужно поесть, – сказал Кираз, спускаясь с верхнего этажа, не удостоив её даже взглядом.

– Я не голодна, – нахмурилась Либби.

– Ты еле стоишь на ногах. Если не начнем подпитываться, совсем ослабеем. И не сможем разбудить твоего подопечного, – добавил он мрачно.

Эти слова били сильнее, чем кулаки. Каллидус до сих пор винила себя за проведенную процедуру забвения. Ей надо было вцепиться тому гиду в глотку. Надо было…

Холод скользнул по позвоночнику. Она обвила себя хвостом, вспоминая Дамира. Архонт играл с ними, как шулер – карты всегда ложились в его пользу. Даже сейчас, в тишине, Либби знала: он вернется. И на этот раз – с парадом и барабанами. И тогда их головы украсят набережную, как урок для тех, кто посмел ослушаться.