Варя Медная – Болото пепла (страница 45)
– Но я ничего не смыслю ни в одной из этих тем, – заметила Твила, накалывая воображаемую горошину настоящей вилкой.
Последовавший тычок был самым болезненным из всех.
– Когда, я сказал, следует отвечать?!
– Когда меня спрашивают.
– Это был риторический вопрос.
Больше комментировать Твила не рискнула и вообще решила до конца урока не раскрывать рот, чтобы не пришлось идти на ужин с забинтованными руками.
Первым не выдержал Валет:
– Так и будешь просто молчать?
– Я не просто молчу.
– Неужели?
– Я молчу скромно, добродетельно, самоотверженно и терпеливо, – пояснила она.
Еще полчаса спустя, заявив, что сделал все, что было в его силах, Валет сложил приборы обратно в сверток, затянул тесемки и сунул его под мышку. Перед уходом он посоветовал ей за ужином ничего не есть, не пить и, по возможности, не говорить.
– Это потому что так делают все герои историй, попадая в подобный особняк?
– Нет. Чтобы не опозориться, – скупо обронил Валет и ушел.
До ужина оставалось еще несколько часов, и Твила, которой не сиделось на месте, решила сбегать на болото – проведать огонек, а заодно поглядеть на себя в отражении во всей красе. У Розы в комнате был кусок зеркала, но, подумав, она решила к ней не обращаться. Аккуратно повязав платок, чтобы прическа не растрепалась в дороге, она выскользнула наружу.
Платье не успело до конца просохнуть после стирки и холодило, как кусок сырого теста. Ветер пронизывал до костей. На болоте, как обычно, было теплее, чем на дороге. Остановившись на берегу, Твила аккуратно сняла платок, подошла к самой кромке воды и, затаив дыхание, заглянула в отражение. Оттуда на нее посмотрела девушка в стареньком платье с расплывшимся на груди пятном и кудряшками, похожими на слипшийся муравейник (часть из них были треугольными).
Твила разочарованно выдохнула. Хотя чего она ожидала? Что в одночасье преобразится в таинственную и блистательную особу лишь потому, что идет на ужин к баронессе? Наряд вдруг показался ей безнадежно убогим, а потуги выглядеть хорошо – жалкими. И болото тут ни при чем, оно лишь показало все как есть: замарашку в поношенном платье и со смешной прической, в вымученной попытке хоть капельку походить на утонченных барышень.
Более не заботясь о сохранности наряда, Твила опустилась на землю, возле самой воды, подтянула коленки к подбородку, обхватила их руками и уставилась перед собой. Золотисто-зеленый огонек на той стороне, будто почувствовав ее настроение, отделился от лучистого хоровода и направился в ее сторону. Он подплыл совсем близко – так, как никогда еще не подплывал. Немного помявшись, переступил кромку воды и завис рядом, будто присел в воздухе, – вытяни руку и достанешь. Твила повернулась к нему:
– Я и тебе кажусь жалкой?
Последовавшая изумрудная вспышка почти ослепила. Если бы огонек был живым существом, она бы подумала, что он улыбнулся.
– Правда-правда? То есть все не так уж плохо? В конце концов… кому какая разница! Мастер Блэк не заметит, даже если я приду в мешке из-под картофеля. Ему до меня нет дела: совсем скоро он уедет и думать обо мне забудет, если вообще когда-то думал. Может, однажды, на склоне лет, окруженный детьми и внуками, он вспомнит бродяжку, которую спас и приютил у себя. Или даже расскажет им обо мне, и они все вместе посмеются. К тому времени он уже давно забудет, как я выглядела… – В груди от этой мысли кольнуло. – Это произойдет не сразу: сначала он позабудет мой голос, потом цвет глаз и волос, а в один прекрасный день (а там, куда он отправится, все дни непременно будут прекрасными) проснется и… – тут Твила всхлипнула, – поймет, что не помнит моего имени. А может, и этого всего не будет. Наверняка он нарочно постарается поскорее выкинуть из головы Пустошь и все, что с ней связано. Он так ненавидит это место, что ему будет противно вспоминать тех, кто здесь жил, а значит, и… Ай!
Она дернулась и изумленно воззрилась на огонек.
– Ты меня ужалил?!
Ответом ей послужил еще один щипок, похожий на укус мурены или дружеский подзатыльник.
– Ты прав, хватит себя жалеть! – Твила склонила голову набок и внимательно посмотрела на искристого соседа. – Знаешь, ты ведь гораздо разумней меня, хоть и намного меньше.
Она кинула взгляд на небо, где стремительно темнели облака, и поднялась.
– Мне уже пора. Спасибо, что выслушал.
Огонек тоже качнулся – встал – и отступил к воде. Твиле вдруг ужасно захотелось его погладить, но она удержалась: боялась вспугнуть или ненароком сделать что-то неправильное. Лучше не разрушать хрупкий мостик, установившийся между ними. При взгляде на это золотистое пятнышко ее всякий раз охватывало странное чувство: все внутри теплело и сжималось от нежности. Она порылась в кармане и, нашарив остатки печенья, высыпала его на плоский камень рядом.
– Я не знаю, что едят болотные огоньки, и едят ли они вообще, но оно вкусное, правда. Меня Дитя угостила.
Огонек хохотнул троекратным подмигиванием и помчался обратно, к остальным. Твила проводила его задумчивым взглядом и двинулась наверх. На обратном пути она то и дело поглядывала на набухающее влагой небо и размышляла, что она, наверное, единственная, кого когда-либо кусали болотные огоньки.
Дойти до коттеджа она так и не успела: дождь застал в дороге. Сперва она хотела броситься в укрытие, но потом передумала и даже не прибавила шаг. Над головой грохотало, и капли падали на волосы, дрожали прозрачными пузырьками на руках, впитывались в платье. Прическа совершенно размокла, и за шиворот текли сладкие струйки. Прежде чем зайти в дом, Твила прополоскала волосы в баке. Хорошенько отжав, скрутила их в узел и закрепила на затылке. Внутри она снова их распустила и подсушила у огня. Пряди опять сделались мягкими, и от этого настроение улучшилось. Она причесала их руками, пропуская меж пальцев и глядясь в начищенный до блеска чайник, потом разделила на пробор и поднялась наверх.
Окинув привычным взглядом полутемную каморку, она уже хотела повернуться, чтобы закрыть дверь, и замерла: на тюфяке лежала большая прямоугольная коробка, обвязанная черным бархатным бантом. Она красиво мерцала в полутьме. Постояв в нерешительности, Твила приблизилась к ней, так осторожно, будто та могла в любой момент вскочить и убежать. Вблизи оказалось, что она обтянута серебристым шелком, очень мягким и ароматным. Твила затаила дыхание и потянула за ленту, совсем легонько, но бант тут же развязался и с тихим вздохом соскользнул на пол. При этом крышка сама собой немного сдвинулась. Взявшись за края обеими руками, она приподняла ее и оторопела.
Эшес мерил шагами кабинет. Потом ему это надоело, он вышел в гостиную и начал мерить шагами ее. Возня Розы только раздражала: под предлогом уборки она весь день крутилась рядом, то и дело дергая его – то приглаживала вставшие торчком волосы, то оправляла наряд (Эшес не поддался на уговоры и облачился в обычную рабочую одежду). В конце концов он не выдержал и сказал что-то резкое. По ее вытянувшемуся лицу понял: обиделась.
– Прости, Роза, меньше всего хотел тебя обидеть. – И добавил сквозь стиснутые зубы: – Ужин еще не начался, а неприятности уже посыпались. Твила!!
– Сейчас! – раздалось сверху.
– Может, сходишь, посмотришь, чего она там возится?
Роза передернула плечами:
– Вот еще. Может, еще и прислужить ей, как какой-нибудь госпоже…
– Не говори глупостей. И перестань уже дуться. Знаешь ведь, что не хочу идти.
– Так и не шли бы.
– Я ведь уже говорил… – Эшес прервался, потому что наверху послышались легкие шаги, и на площадку вышла Твила. Она замерла, держась за перила.
– Ну, ты спускаешься? – раздраженно бросил он, едва взглянув на нее.
– Батюшки, срамота-то какая! – всплеснула руками Роза. – И вы позволите ей в таком виде идти?!
Эшес посмотрел на Твилу уже внимательнее и обратил внимание, что она раскраснелась и прячет глаза. Он перевел взгляд ниже, на тонкую шею с часто бьющейся жилкой, худенькие плечи, на наряд вплоть до хорошеньких лайковых туфелек, и почувствовал, как приглаженные Розой волосы снова встали торчком. На Твиле было черное бархатное платье в перламутровых прожилках узоров. По шее и плечам полупрозрачной дымкой струился шарфик, а к корсажу была приколота серебряная роза. Верхняя часть наряда заостренным клином смыкалась с пышной юбкой. В месте соединения юбка расходилась, и из-под нее проглядывала вторая – темно-гранатовая. Рукава-фонарики довершали картину, делая ее похожей на перевернутую рюмочку.
– Что это? – спросил он внезапно осипшим голосом, едва сдерживая ярость.
– Это подарок, от баронессы.
– Откуда ты знаешь, что от нее?
Вместо ответа Твила вытянула сложенные лодочкой ладошки и раскрыла их. Оттуда выпорхнула огромная черная бабочка с красными усиками – нечто среднее между птицей и летучей мышью. Лениво взмахнув переливающимися крыльями-веерами, она описала круг над их головами – они завороженно наблюдали за ее полетом, – и вылетела в окно.
Минуту стояла гробовая тишина, а потом Твила робко спросила:
– Можем идти?
Эшес молча вернулся в свой кабинет, выдвинул ящик бюро, вынул пузырь джина и сделал пару глотков. Потом снова вышел в гостиную.
– Можем идти.
Глава 21. Дом, из которого хочется бежать
Далеко отойти они не успели – на дороге показалась карета. Она ехала им навстречу, покачивая фонарями-глазами. Твила услышала, как мастер тихо выругался (это были первые его слова с тех пор, как они вышли из дома). Поравнявшись с ними, экипаж остановился, и за приоткрывшейся дверцей показался господин Грин. Он поприветствовал их, спрыгнул на землю и любезно помог ей подняться. Подавая ему руку, Твила не смогла унять дрожи в пальцах – настолько все казалось волнующим. Когда они устроились внутри, экипаж тронулся, и их откинуло на мягкие сиденья.