Вальтер Моэрс – Энзель и Крете (страница 31)

Может быть, им все же удалось освободиться?

Что ж, над последним «может быть» я долго размышлял. Может быть, мне наплевать на замонийские сказочные традиции? Может быть, мне снова оправдать свою репутацию новатора и разрушителя художественных табу? И с каких это пор, во имя демона Темных Гор, меня волнует, что этот бумагомарака Латуда говорит о моей работе? Слышишь, Латуда? Я целенаправленно плюю в твою сторону!^{11}

Может быть, им все же удалось освободиться?

Я слышал по слухам об одном атлантическом лживом гладиаторе, который дал своей истории счастливый конец и за это был поднят на руки публикой. Конечно, выступления лживых гладиаторов имеют мало общего с замонийской литературой, но не стоит закрывать глаза на знамения времени.

Предположим, я дам истории счастливый конец — рухнет ли сразу священный дом замонийской литературной истории? Наполнится ли мой кабинет желудочным соком? Расколется ли континент? Погибнет ли Замония? Это был бы, это точно, неслыханный, революционный поступок, на фоне которого даже мифорезовское отклонение померкло бы. И это могло бы быть вознаграждено многочисленными литературными премиями, почетными докторскими степенями и, не в последнюю очередь, высокими тиражами. Стоит ли мне рискнуть? Стоит ли?

Может быть, им все же удалось освободиться?

Ну, посмотрим. Выдвинем ящик с изюмом как можно дальше...

Пространство начало заполняться желудочным соком. Энзель и Крете заметались, пытаясь избежать контакта с шипящей жидкостью.

— Пространство заполняется желудочным соком! — закричал Энзель. — Это конец!

— Мы никогда не вернемся домой, — сказала Крете и схватила руку брата.

— Хоррр! — раздался голос снаружи. И еще раз: — Хоррр! — гораздо громче и угрожающе.

Произошли две вещи. Во-первых: сок перестал прибывать. Во-вторых: раздался глубокий, злобный звук, он шел из-под земли и звучал как гневный ответ.

Затем воцарилась тишина, длиною в три вздоха.

— Хоррр! — крикнул голос снаружи. Раздался мощный удар, словно сталь ударила по дереву. Затем раздался второй треск, и на этот раз ответ снизу был полон ярости и боли.

— Это кричит ведьма! — прошептал Энзель.

Еще один удар, еще более яростный крик, и лезвие топора пробилось сквозь переплетение ветвей, загораживавших дверь. Лезвие снова исчезло. Несколько мощных ударов. В комнату полетели щепки. Лужи на полу запенились.

— Хоррр! — задыхался голос снаружи.

Топор снова и снова пробивался сквозь ветви, пробивая брешь. Ведьма стонала и визжала, пространство постоянно содрогалось. Наконец, две сильные мохнатые лапы просунулись между изорванными ветвями и рывком раздвинули их. Выход снова был свободен.

Энзель и Крете вцепились друг в друга, не в силах что-либо предпринять. Здесь, внутри, они были во власти ведьмы, но что было там, снаружи? Сейчас они это узнают, потому что оно как раз входит.

Пользуясь случаем, хочу еще раз четко заявить, что использованный в последнем предложении прием является моим запатентованным изобретением, а не, как это часто ошибочно полагают, моего уважаемого коллеги-писателя Хорхена Шмё.

Речь идет о мифорезовской угрозе события, которая к настоящему времени стала стандартным приемом замонийской литературы. Почти в каждом значительном произведении современной литературы вы встретите фразы вроде «Это еще аукнется» или «Он и подумать не мог, какое важное значение будет иметь этот флагшток в его жизни». Она служит для поддержания читательской лояльности у тех читателей, которые не отличаются высокой концентрацией внимания. Меня упрекали в том, что я апеллирую к низменному инстинкту любопытства, но я считаю, что в наше время всеобщей перегрузки раздражителями (друидские рынки, танцевальные мероприятия, ярмарки демонов) это законное средство удержания публики. Я бы не стал особо подчеркивать, что этот прием был впервые применен мной в моем романе «Говорящая печь» («Дверца печи открылась сама собой, и то, что произошло дальше, должно было придать жизни угольщика поворот, который…» и т. д. С. 34), но в последнее время участились некомпетентные голоса, утверждающие, что угроза события впервые была использована в романе Хорхена Шмё «Ни одна чаша не миновала» («Он посмотрел в чашу. То, что он увидел в ней, было будущим. И оно было полно событий, настолько авантюрных…» и т. д. С. 164).

В связи с этим только следующие факты: «Говорящая печь» вышла весной того же года, когда был опубликован роман Хорхена Шмё «Ни одна чаша не миновала». Птицы ликовали в моем саду, и первые ростки спаржи пробивались сквозь комья земли, когда я держал в руках первый отпечатанный экземпляр моего романа. Столько о сезонных обстоятельствах приурочивания даты публикации моей книги. Теперь о Шмё: я точно помню день, когда его роман поступил в книжные магазины: когда я пошел в город, чтобы приобрести его новое произведение, с деревьев начала опадать листва. Прохладный ветер пронесся по переулкам и возвестил приход осени. Нужно ли мне выражаться еще яснее?

В дверях стоял медведь. Его грязная шерсть, усеянная иголками, едва намекала на то, что когда-то она была золотисто-белокурой. Взгляд был диким, решительным и в то же время пугающим, впечатление усиливалось тем, что радужка его правого глаза была красной, а левого — желтой. Он был одет в изодранную коричневую мешковину, свисавшую до колен, и темный кожаный жилет, а на голове носил один из больших зонтиков шляпочных грибов. В лапах он сжимал тяжелый топор.

Казалось, медведь не обращал внимания на детей. Он поднял топор в приветственном жесте и прорычал громовым голосом:

— Хоррр! Я здесь! Я пришел убить тебя. Готовься к мучительной кончине, проклятая ведьма!

Затем он повернулся к Энзелю и Крете, наклонился к ним и сказал заметно более мягким голосом:

— Привет, детишки! Меня зовут Борис Борис. Я сумасшедший. — Он покрутил пальцем у виска. — Я пришел освободить вас и прикончить ведьму. — Его палец теперь указал на его горло и изобразил горизонтальный разрез.

Затем он выпрямился, зашагал по комнате и огляделся. Стены дрожали, словно в тревожном ожидании.

— Примерно так я себе это и представлял, — тихо проворчал медведь. — Отвратительно.

Он посмотрел вверх и окинул взглядом набитый мешок, свисавший с потолка.

— Ага! Это, должно быть, мешок с бедными душами животных. Все как в моих снах. Хоррр!

Медведь упер кулаки в бока.

— Вам бы сейчас увидеть этот дом снаружи. Он выглядит как один из этих отвратительных войлоков. Только намного больше.

Ведьма опасно застонала и зарычала, но медведь не обратил на это внимания.

— Послушайте, дети: я Борис, Безумец из Большого Леса. Идиот, который попробовал ведьминых грибов. Кстати, на вкус они были не так уж и плохи, но последствия… ну, проехали. Мы уже встречались, при довольно неблагоприятных обстоятельствах. Помните выдолбленное дерево? Существо со множеством голосов? Это был я.

Энзель и Крете переглянулись с широко раскрытыми глазами. Медведь снял шляпу. Он с отвращением посмотрел на нее, а затем бросил на пол.

— Извините за несколько аппетитный головной убор, но ведьмины грибы случайно моего размера. В лесу нужно защищаться, там есть коварный клещ, который может передать энцефалит. А у меня и так хватает проблем с моим мозговым ящиком.

Он трижды постучал костяшкой пальца по черепу.

Энзель задумался, действительно ли существует этот медведь. Он вспомнил принца Хладнокровного, Лиственного волка, Таинственных лесничих, клецки, дом. И вот теперь — сумасшедший медведь. Может, он сейчас превратится в кухонный стул. Или в шляпочный гриб. В этом лесу нельзя было ни на что положиться.

Борис Борис с пониманием посмотрел на Энзеля и положил ему лапу на плечо.

— Я знаю, что ты сейчас думаешь, мой мальчик. Галлюцинации. Здесь, в лесу, это большая тема. Но я могу тебя успокоить: у меня есть галлюцинации. Но я не галлюцинация. Хоррр.

Энзель не был в этом до конца уверен.

— Дело в том, что этот дом — не дом, а… ну, честно говоря, я и сам толком не знаю. Но нам всем будет проще, если мы будем называть его «Ведьма». — Медведь подбирал слова. — Она… ну, скажем так, нечто, что растет под землей в Большом Лесу. Она умеет создавать дурные сны. Она убивает животных леса своим пением. Она похищает их души, и я боюсь, что она ими питается. Это ясно. Чего я не знаю, так это того, откуда она взялась.

— Она прилетела с другой планеты, — пояснил Энзель.

— Она прилетела с другой планеты? Откуда ты это знаешь?

— Я, э-э, когда-то был метеоритом и летал в космосе, и э-э…

Энзель запнулся.

— Ты когда-то был метеоритом? — Борис широко ухмыльнулся. — А я-то думал, это я здесь с прибабахом. Если мы выберемся отсюда целыми и невредимыми, парень, нам нужно будет вместе сходить к мозгоправу.

Энзель покраснел.

Медведь резко развернулся и закричал на стены:

— Слышишь, ведьма? Я наконец-то здесь! Годами я брожу по твоему проклятому лесу, чтобы отомстить тебе! И каждый раз ты водила меня за нос. Но в своей жадности до детей ты забыла обо мне, верно? И теперь я здесь, чтобы прикончить тебя.

Борис Борис замахнулся топором и с силой ударил им в пол. Ведьма завизжала, все пришло в движение. Энзель и Крете кувыркались, желудочный сок обжигал им руки и ноги.

Медведь снова повернулся к детям:

— Я знаю, я сумасшедший, и это уже не изменить. Иногда я часами думаю задом наперед, и я несу чушь, и мои руки живут своей жизнью. Но я не опасен для общества, честно. Я имею в виду, я же не хожу с топором и не убиваю людей или что-то в этом роде.