Вальтер Беньямин – Книга Пассажей (страница 17)

[C 1, 8]

Разве нельзя сделать увлекательный фильм по одной только карте Парижа? Из развертывания ее пестрых образов в хронологическом порядке? Из сжатия многовекового движения улиц, бульваров, пассажей, площадей в пространство получаса? Не этим ли занимается фланёр? → Фланёр →

[C 1, 9]

«В двух шагах от Пале-Рояль – между Двором фонтанов и улицей Нев-де-Бон-з’Анфан – небольшой темный извилистый пассаж, украшенный образами публичного писаря и фруктовщицы. Это может походить на логово Какуса или Трофония, но не имеет ничего общего с пассажем – при всей доброй воле и несмотря на газовые фонари». Delvau. Les dessous de Paris. P. 105–106 [242].

[C 1 a, 1]

В Древней Греции показывали места, которые вели в подземный мир. И наше бодрствующее существование тоже является страной, где в потаенных местах можно спуститься в подземный мир, полный неприметных ландшафтов, в которые проникают сновидения. Каждый день мы ходим мимо них, ничего не подозревая, но как только одолевает сон, мы на ощупь возвращаемся в них и теряемся там в темных коридорах. Лабиринты городских домов напоминают сознание при свете дня; пассажи (это галереи, ведущие в прошлое) днем незаметно впадают в улицы. Однако ночью под темной массой домов пугающе проступает их сгустившаяся тьма, и запоздалый прохожий спешит мимо, если только мы не уговорили его пройтись по узкой галерее.

Но есть и другая система галерей, которая тянется под землей через весь Париж: метро, где вечером загораются красным светом огни, указуя путь в Аид имен. Комба – Элизé – Георг V – Этьен Марсель – Сольферино – Инвалид – Вожирар сбросили позорные цепи улиц и площадей, став здесь, в сверкающей молниями, пронзительно свистящей темноте бесформенными богами клоаки, феями катакомб. Этот лабиринт таит в своих недрах не одного, а дюжину ослепленных яростью быков, в пасть которых бросается не одна фиванская девственница в год, а каждое утро – тысячи малокровных мидинеток [243] и невыспавшихся клерков. → Названия улиц → Здесь, внизу, ничего не осталось от столкновения, пересечения названий, которые формируют надземную языковую сеть города. Каждое прозябает в одиночку, ад – его удел, ликеры Amer Picon и Dubonnet – привратники.

[C 1a, 2]

«Разве настоящий расцвет каждого квартала происходит не до того, как его полностью застраивают? А потом его планета описывает кривую по мере приближения к местам торговли – двигаясь от больших к малым. Пока улица еще новая, она принадлежит маленьким людям и избавляется от них только тогда, когда ей улыбнется мода. Невзирая на цены, клиенты конкурируют друг с другом за небольшие дома и апартаменты, пока прекрасные дамы с блистательной элегантностью, украшающей не только салон, но и дом и даже улицу, устраивают здесь приемы и приглашаются на них. И как только красивая дама становится прохожей, она желает еще и магазинов, и часто улице дорого обходится слишком легкое потворство такому желанию. Потом дворы уменьшаются, некоторые и вовсе исчезают, люди живут в домах всё кучнее, и в конце концов наступает первый день Нового года, когда иметь на визитной карточке такой адрес – дурной тон. Ведь большинство квартиросъемщиков – торговцы, и пассажам уже нечего терять, давая время от времени приют одному из мелких ремесленников, чьи жалкие дощатые лачуги заняли место магазинов». Lefeuve. Les anciennes maisons de Paris sous Napoléon III. P. 482 [244]. → Мода →

[C 1a, 3]

Печальным свидетельством слабо развитого чувства собственного достоинства у большинства крупных европейских городов является то, что очень немногие из них, и уж точно ни один в Германии, не имеют такого удобного, скрупулезно разработанного и долговечного плана, каким располагает Париж. Это – превосходный «План Тарида» с его 22 картами всех парижских округов, парков Булони и Венсенна [245]. Каждый, кому когда-либо приходилось возиться в чужом городе на углу улицы в плохую погоду с одной из этих больших бумажных карт, которые раздуваются, как парус, от всякого порыва ветра, рвутся по краям и вскоре превращаются в ворох грязных пестрых листов, с которыми приходится мучиться, как с головоломкой, поймет, изучая «План Тарида», какой может быть карта города. Люди, чье воображение при погружении в нее не пробуждается, те, что предпочитают предаваться своим парижским воспоминаниям, обращаясь не к карте города, а к фотографиям или путевым заметкам, безнадежны.

[C 1a, 4]

Париж стоит над системой пещер, откуда доносятся звуки метро и железной дороги, где каждый омнибус, каждый грузовик пробуждает протяжное эхо. И эта обширная техническая система улиц и труб пересекается с древними сводами, известняковыми каменоломнями, гротами, катакомбами, которые разрастались на протяжении столетий начиная с раннего Средневековья. Даже сегодня за два франка можно купить билет и посетить этот ночной Париж, который намного дешевле и безопаснее, чем верхний мир. Средневековье смотрело на это иначе. Из источников известно, что время от времени умные люди вызывались показать своим согражданам там, внизу, дьявола во всем адском величии в обмен за высокую плату и обет молчания. Финансовая авантюра, которая была гораздо менее рискованной для тех, кого обманули, чем для самого мошенника. Разве церковь не должна была приравнять мнимое явление дьявола к богохульству? Этот подземный город также приносил ощутимую пользу тем, кто знал его вдоль и поперек. Ведь его улицы миновали таможенные барьеры, с помощью которой щедрые фермеры обеспечивали себе право на взимание пошлин с товаров. Перевозка контрабанды в XVI и XVIII веке осуществлялась в основном под землей. Мы также знаем, что во времена общественных волнений быстро распространялись зловещие слухи о катакомбах, не говоря уже о прорицателях и ведуньях, которые имели законное право туда спускаться. На следующий день после побега Людовика XVI революционное правительство распространило плакаты, предписывающие тщательнейшим образом обыскать эти подземные коридоры. А несколько лет спустя в массах вдруг распространился слух, что некоторые городские кварталы близки к обрушению.

[C 2, 1]

Можно реконструировать город и по его fontaines [246]: «Несколько улиц сохранили эти названия, хотя самый знаменитый из них – Ключ Любви, что находился неподалеку от торговых рядов, – иссяк, исчерпан, стерт с лица земли, не оставив после себя никаких следов. Другое дело со звучащим источником, название, которое было дано улице Говорящего Ключа, или с тем колодцем, который кожевник Адам-Эрмит выкопал в квартале Сен-Виктор; нам известны другие улицы со словом «колодец» (Puits) в названии – Пюи-Моконсей, Пюи-де-Фер, Пюи-де-Шапитр, Пюи-Сертен, Бон-Пюи, наконец, улица дю Пюи, которая сначала называлась улицей Бу-дю-Монд, а потом стала тупиком Сен-Клод-Монмартр. Платные колодцы, колодцы с подъемными устройствами, водоносы превратятся скоро в общедоступные источники воды, и наши дети, для которых вода будет свободно доставляться на верхние этажи самых высоких парижских домов, будут удивляться, что мы так долго сохраняли эти примитивные средства удовлетворения одной из самых властных потребностей человека». Maxime du Camp. Paris. Ses organes, ses fonctions et sa vie. 1875. V. P. 263 [247].

[C 2, 2]

Иная топография, задуманная не архитектурно, а антропоцентрически, показала бы нам разом самый тихий квартал, отдаленный 14-й округ, в его истинном свете. По крайней мере, так его видел писатель Жюль Жанен [248] сто лет назад. Тот, кто в нем родился, мог вести самую насыщенную, самую отчаянную жизнь, ни разу его не покидая. Ибо в нем одно за другим теснятся все здания, уготованные для социальных бедствий, пролетарской нужды: родильный дом, больница для подкидышей, лазарет, знаменитая Санте – огромная парижская тюрьма и эшафот. По ночам на укромных узких скамейках – не на комфортных скамейках в скверах – можно увидеть мужчин, растянувшихся для сна, словно в зале ожидания на полустанке в этом ужасном путешествии.

[C 2, 3]

Существуют архитектурные эмблемы торговли: ступеньки ведут к аптеке, магазин сигар захватил угол улицы. Торговля умеет использовать порог: перед пассажем, катком, купальней, железнодорожной платформой стоит, этакой берегиней порога, курица, автоматически откладывающая оловянные яйца со сластями внутри, рядом с ней – автоматическая гадалка, перфоратор, с помощью которого наше имя штампуется на оловянной ленточке, которую судьба повязывает нам на шею.

[C 2, 4]

В старом Париже казни (например, через повешение) совершались публично, на улице.

[C 2, 5]

Роденберг говорит о «стигийском существовании» некоторых ничего не стоящих бумаг – например, акций фонда «Mirès», – которые продаются мелкими жуликами (petite pègre) на бирже в надежде на «будущее воскрешение в соответствии с ежедневными шансами». Julius Rodenberg. Paris bei Sonnenschein und Lampenlicht. S. 102–103 [249].

[C 2a, 1]

Консервативная тенденция парижской жизни: еще в 1867 году один предприниматель задумывал пустить по Парижу пятьсот паланкинов.

[C 2a, 2]

О мифологической топографии Парижа: какой характер придают ему ворота. Важна их двойственность: ворота пограничные и триумфальные. Загадка межевого камня внутри города, который когда-то обозначал место, где город заканчивается. – С другой стороны – триумфальная арка, ставшая сегодня островком безопасности. Из опыта порога развились ворота, преображающие тех, кто проходит под их сводом. Триумфальная арка обращает вернувшегося полководца в героя-триумфатора. (Является ли рельеф на внутренней стене арки нелепицей? классицистическим недоразумением?)