Вальтер Беньямин – Книга Пассажей (страница 10)

[A 9а, 1]

Магазины модных товаров держались за счет свободы торговли, которую гарантировал и охранял Наполеон I. Из всех этих магазинов, что прогремели к 1817 году: «Неубереженная красотка», «Хромой дьявол», «Железная маска», «Два китайских болванчика», – ни один не выжил. Большая часть из тех, что пришли им на смену при Луи-Филиппе, сгинули позднее, например «Бель Фермьер» и «Шоссе д’Отан», или были закрыты по бедности: «На углу», «Бедный дьявол». George d’Avenel. Le mécanisme de la vie moderne: I. P. 334 [127].

[A 9а, 2]

Редакция журнала Филипона [128] Caricature находилась в пассаже Веро-Дода.

[A 9а, 3]

Каирский пассаж. Заложен после возвращения Наполеона из Египта. Содержит некоторые египетские мотивы в барельефах: сфинксоподобные головы над входом и др. «Пассажи унылы, мрачны, на каждом шагу пересекают друг друга, что режет глаз. Похоже, они отведены под литографии и картонажные магазины, тогда как на соседней улице находятся мастерские по производству соломенных шляп, прохожие здесь в редкость». Elie Berthet. Rue et passage du Caire. P. 362 (из сборника Paris chez soi) [129].

[A 10, 1]

«В 1798–1799 годах Египетская экспедиция придала моде на шали небывалое значение. Ряд генералов экспедиционного корпуса, воспользовавшись близостью Индии, посылали своим супругам и любовницам кашемировые шали <…> С этого момента заболевание, которое можно было назвать кашемировой горячкой, получило широкое распространение, в период Консульства оно продолжало распространяться, то же самое и во времена Империи, приобретя беспрецедентные масштабы при Реставрации, достигнув колоссальных размеров при Июльском режиме и, наконец, обратившись сфинксом после Февральской революции 1848 года». A. Durand. Châles-Cachemires indiens et français. P. 139 (из сборника Paris chez soi) [130]. Содержит интервью с господином Мартеном, владельцем магазина «Из Индии» на улице Ришелье, 39; тот сообщает, что шали, которые раньше стоили от 1500 до 2000 франков, подешевели до 800–1000 франков.

[A 10, 2]

Из Бразье, Габриэля и Дюмерсана: Les passages et les rues, ou La guerre déclarée [131] («Пассажи и улицы, или Война объявлена»), одноактный водевиль, премьера его состоялась в Париже в Театре варьете 7 марта 1827 года. – …Начало куплетов акционера Дюлинго:

Для пассажей у меня всегда Пожелания благие: Ведь я вложил сто тысяч франков В пассаж Делорм. (p. 5–6)

«Знайте, что все улицы Парижа хотят покрыть стеклом, вот будут славные теплицы; заживем там как дыни» (p. 19).

[A 10, 3]

Из Жирара, «О могилах, или О влиянии похоронных контор на нравы Парижа 1801 года»: «Новый Каирский пассаж рядом с улицей Сен-Дени <…> местами вымощен могильными плитами, с которых даже не потрудились удалить готические надписи и эмблемы». Автор хочет тем самым указать на отсутствие благочестия. Цит. по: Edouard Fournier. Chroniques et légendes des rues de Paris. P. 154 [132].

[A 10, 4]

Brazier, Gabriel, Dumersan. Les passages et les rues, ou La guerre déclarée — одноактный водевиль, премьера которого состоялась 7 марта 1827 года в Париже в Театре варьете. – Партия противников пассажей состоит из мсье Дюперрона, торговца зонтами, мадам Дюэльдер, жены владельца компании, сдающей внаем экипажи, мсье Муффетара, производителя шляп, мсье Бланманто, торговца и производителя носков, мадам Дюбак, рантье, – все они из разных кварталов. Делом пассажей занялся мсье Дюлинго, который вложил деньги в акции пассажей. Адвокатом мсье Дюлинго является мсье За, адвокатом его оппонентов – мсье Против. В предпоследней (14-й) сцене появляется мсье Против, возглавляющий шествие улиц. У каждой из них – знамя с соответствующим названием. Среди них – «У медведей», «Пастушка», «Круассан», «Говорящий колодец», «Горлопан» и т. д. Соответственно, в следующей сцене – шествие пассажей со своими знаменами: Лососевый пассаж, Якорный пассаж, пассаж Большого Оленя, пассаж у Нового моста, пассаж Панорам. В последней (16-й) сцене неожиданно выныривает из чрева Парижа Лютеция [133] в облике старухи. Перед ней произносит речь в защиту улиц мсье Против: «Сто восемьдесят пассажей открывают свои зияющие пасти, пожирая наши привычки, пропуская через себя бесконечную флотилию нашей праздной или деловитой толпы! И вы хотите, чтобы мы, улицы Парижа, смирились с попранием наших исконных прав! Нет, мы требуем сноса <…> ста восьмидесяти наших противников и пятнадцать с половиной миллионов франков в счет компенсации ущерба и упущенной выгоды» (p. 29). Речь мсье За в защиту пассажей облечена в форму куплетов:

Нас запрещают, хотя использовать нас удобно, И разве не нашему развеселому виду Весь Париж обязан модой На базары славные Востока? Что это за стены, что толпа созерцает? Что за убранство, а главное – эти колонны? Мы будто в Афинах, и это вкус Воздвиг Торговле сей храм. (p. 29–30)

Лютеция улаживает спор. «Дело ясное. Духи света, да услышите мой приговор. (В этот момент в галерее загорается газовое освещение.)» (p. 31). Водевиль завершается балетом пассажей и улиц.

[A 10а, 1]

«Не побоюсь написать, сколь чудовищным ни показалось бы написанное серьезным художественным критикам, что успех литографии был обеспечен приказчиком. Если бы по-прежнему делали оттиски с картин Рафаэля, «Брисеиды» Реньо [134], то литография умерла бы. Приказчик ее спас». Henri Bouchot. La lithographie Paris. P. 50–51 [135].

[A 11, 1]

В пассаже Вивьен. Она говорит мне: «А я из Вены». И добавляет: «У дяди я живу, Родного брата Папá! Лечу ему фурункул, Что за счастливая судьба». В пассаже Бон-Нувель Мне обещана была Встреча с девахой одной; Да зря я прождал ее В пассаже Броди. … Вот какова они: аркады любви.

Нарцисс Лебо [136]. Цит. по: Leon-Paul Fargue. Cafés de Paris: II [137].

[A 11, 2]

«С первого, чисто литературного, взгляда не понять, при чем тут лавка древностей. С лавкой этой связаны только два персонажа, и то лишь на первых страницах. Но, вчувствовавшись поглубже, мы поймем, что это заглавие – как бы ключ ко всем романам Диккенса. Они начинаются с какого-нибудь великолепного уличного наблюдения. Лавки – наверное, самое поэтичное на улице – особенно часто давали толчок его фантазии. Всякая лавка была для него дверью в приключение. Удивительно, что среди его гигантских замыслов нет бесконечной книги „Улица“, где каждая глава посвящена другой лавке. Он мог бы написать прекрасную повесть „Булочная“, или „Аптека“, или „Москательная“». Gilbert Keith Chesterton. Dickens Traduit par Laurent et Martin-Dupon. P. 82–83 [138].

[A 11, 3]

«Очевидно, что можно задаться вопросом, в какой мере Фурье верил в свои фантазии. В черновиках ему случалось жаловаться на критиков, которые фигуральное воспринимают буквально, кое-где он говорил о своих „продуманных причудах“. Позволительно думать, что во всём этом была доля умышленного шарлатанства, старание дать ход своей системе мысли, используя средства коммерческой рекламы, которые как раз в это время стали входить в обращение». Felix Armand, Rene Maublanc. Fourier. P. 158 [139]. → Выставки →

[A 11а, 1]

Признание Прудона незадолго до смерти (в «Справедливости» [140], конфронтация с концепцией фаланстера Фурье): «Мне следовало приобщиться к культуре. Но как в этом признаться? Даже та малость, что я усвоил, вызывает во мне отвращение. Ненавижу многоэтажные дома, в которых, в противоположность социальной иерархии, малыши переселяются наверх, а старики устраиваются на полу». Цит. по: Armand Cuvillier. Marx et Proudhon. P. 211 [141].

[A 11а, 2]

Бланки: «Я первым стал носить, сказал он, кокарду-триколор, изготовленную в мастерской мадам Боден в Торговом пассаже». Gustave Geffroy. L’enfermé. P. 240 [142].

[A 11а, 3]

Еще Бодлер писал: «блистательная книга, будто платок или шаль из Индии». Charles Baudelaire. L’art romantique Paris. P. 26–27 (из главы «Пьер Дюпон») [143].

[A 11а, 4]

В коллекции Кроза [144] имеются прекрасные изображения пассажей Панорам 1808 года. Там же есть и рекламный проспект гуталиновой лавки с образом кота в сапогах.

[A 11а, 5]

Бодлер в письме матери от 25 декабря 1861 года о попытке заложить в ломбарде шаль: «Мне сказали, что ближе к Новому году все конторы завалены шалями и владельцы делают всё, чтобы публика перестала их приносить». Baudelaire. Lettres à sa mère. P. 198 [145].

[A 11а, 6]

«Наш век соединит власть силы изолированной, богатой оригинальной творческой способностью, с властью силы однообразной, которая сводит на нет различия, уравнивает результаты труда, превращает их в массовый товар и подчиняется единообразному мышлению, последнему слову социального развития». Honoré de Balzac. L’illustre Gaudissart. P. 1 (издание Calmann-Lévy) [146].

[A 11 a,7]