Валерия Василевская – Просроченная клевета (страница 11)

– Клавдия Васильевна, вы решили мне что-то рассказать?

– Да. Решилась. – Девушка поставила недопитый кофе на стол, сгорбилась в кресле, обхватила колени ладонями. – Недавно, вы нанесли мне удар, Арсений Петрович. Прошло два дня, я многое передумала, переболела своей трусостью и поняла, что у меня хватит сил узнать правду. Более того, я обязана узнать правду именно сейчас. Потому что встретила вас. Вы сумеете объяснить, что я не понимаю в своей жизни.

Выигрывает тот, кто на вещи смотрит реально.

Мой выигрыш будет в избавлении от преследования. В том, что больше никто, никогда, не станет монтировать мои снимки. И я наконец избавлюсь от комплекса вины, от комплекса стыда, которые постоянно навязывает мне кто-то со стороны! Этот человек должен быть наказан!

– Наказание не по моей части, Клавдия Васильевна. Я адвокат и сыщик, а не палач.

– Я не желаю никого убивать. Неужели в законе не найдется параграфа с наказанием за оскорбление женщины? Неужели подонка, кто меня преследует годы, нельзя будет привлечь к суду?.

– Параграфы-то найдутся. А вы когда-нибудь слышали о подобных процессах? До девятнадцатого века мужчины дрались на шпагах за честь любимых, позже ограничивались пощечинами. В наше развратное время…

– Одни мирятся с опытностью жены, другие выдумывают ей грехи, делают совместную жизнь нестерпимой. Я хотела бы оказаться в третьей группе, Арсений Петрович, в компании с безукоризненными женами. Вы беретесь за это дело?

«После недавней ночи, когда давали интервью, сидя за одним столиком с известным женолюбом Ропшильдом? А потом укатили с ним в одной машине? Интересные у вас взгляды на безупречность».

– Безусловно, берусь. Пора переходить к фактам. Разрешите, я включу магнитофон. Насколько я понял, Клавдия Васильевна, со смертью фотографа история с монтажом не показалась вам завершенной. Вы уверены, что она может повториться, может иметь иное неприятное продолжение. Таким образом, мне следует найти заказчика и выяснить его дальнейшие намерения.

– Вы поняли меня с полуслова.

«Слов, положим, было достаточно».

– Вы подозреваете кого-то конкретно? Кто-то вас шантажировал подобными снимками раньше?

– Никто никогда ничего у меня почему-то не требовал. Эти картинки появляются через годы, чтобы испортить мне жизнь, и всякий раз добиваются успеха. Кому и зачем это надо – представления не имею. Но я уверена, что Кнедыш убит не по приказу моего мужа. Владимир на такое не способен!

– Я тоже так думаю. Иначе, люди Белозерского изъяли бы документы, компрометирующие его супругу, до нашего прихода. Как видите, это оказалось не сложно, и времени было достаточно.

Клавдия Васильевна, может быть, вы расскажете все по порядку? Когда странные фотографии появились в первый раз?

– Расскажу. Я решилась. Вот видите, принесла мой старый семейный альбом из Снегирева и снимки, добытые вами во вторник.

– Кнедыш тоже родом из Снегирева. Его мать уехала в Москву со вторым мужем, когда Кирилл был уже женат.

– Но мы учились в разных школах и никогда не были знакомы!

– Тем не менее, что-то вас связывает. Или кто-то, общий знакомый. Возможно, моя задача сведется к тому, чтобы его вычислить.

– Начнем вычисления. Вот мои папа и мама, совсем молодые. Эта единственная фотография отца, которую я храню. Потому что на ней он держит маленькую девочку, которую очень любит. Раннюю отцовскую любовь я чувствую до сих пор. Позже этот человек спился, девочку бил по голове и ненавидел весь мир. Дочка отвечала взаимностью, но драться не научилась. С тех пор, если на меня кричат или несправедливо обвиняют, я трушу, закрываю глаза в ожидании удара, задыхаюсь и не могу за себя постоять. Не способна даже убежать. Такие подробности следствию интересны?

– Мы никогда не знаем, какие подробности выведут нас на след. Расскажите мне все, что считаете нужным. Если потребуется что-то уточнить, я задам вопросы. А мать? Разве она не заступалась за ребенка?

– Моя мама Альбина Дмитриевна – еще более испуганный человек. Она прожила в уверенности, что для воспитания детей отец необходим, и трусливыми убеждениями испоганила себе жизнь, а нам детство и юность. Бывают такие люди – не способные к сопротивлению. Мать каждый день страдала, но инертность и трусость не позволяли ей потребовать развода, взять меня и сбежать из дома.

Через семь лет в нашей семье появилась сестренка Людмилочка, вот она, посмотрите. Девочка, а не мальчик, что взбесило отца еще больше. Позже, мама мне говорила, что надеялась рождением второго ребенка смягчить норов мужа, отвлечь его от бутылки. Поступила очень жестоко: использовала ребенка для решения семейных проблем, подставила малышку под кулаки. Но не мне ее осуждать. Как я убедилась позже, тысячи русских женщин поступают в точности также.

Людмилочка росла запуганной, болезненной. Она даже говорила с заиканием, но училась всегда на отлично. Целеустремленной характер… Простите, Арсений Петрович… Года не прошло, как она умерла… Когда вспоминаю сестренку, всегда плачу…

В детский садик я не ходила – не было мест, провела босоногое детство на улице. Училась в восьмой школе на улице Кораблестроителей. Вот фотографии моих друзей. Здесь мы снимались всем классом, здесь – в пионерских лагерях в разные годы. Я вчера до рези в глазах сравнивала их со снимками из коробок Кнедыша – ни одного совпадения. Кстати, Кнедыш учился в двенадцатой школе, а жил на улице Героев, как явствует из ваших записей. Пятнадцать остановок на автобусе – это для Москвы небольшое расстояние. А для районного города – достаточно далеко. Я никогда не ходила по тем улицам, не заводила в том районе подруг. Проще говоря, росла консервативной в общении, такой и осталась.

Вот здесь выпускной бал, девяносто второй год. Все мы смотримся Золушками в ожидании Прекрасного Принца. Дурацкие локоны…

– Они вам очень идут.

– Если снимок по пояс. На фоне одноклассников, я выглядела каланчей. Со мной никто не хотел танцевать – мода на высоких и бестелесных появилась позднее.

– А разве не вы здесь танцуете? И парень весьма привлекательный.

– Заезжий блондин, сын нашей директрисы, Игорь Особчук. В девяносто втором он учился на третьем курсе юридического института в Москве. После бала мы встречались еще пару дней и даже целовались. А потом он уехал.

– Разбив сердце Золушки?

– Правильнее будет сказать: и я тут же о нем забыла. Может быть, мелкотравчатое чувство, которое я тогда испытала, можно назвать первым несерьезным увлечением, но уж никак не любовью.

– «От пылкого взора в ней страсти не вспыхнут пожаром»?

– Ни в коем случае. Парень был, конечно, шикарный, но уж очень в нем чувствовалась… чуждая мне потребность. Для юности три года разницы – огромный срок жизненного опыта, тем более – жизни в столице. Я не торопилась взрослеть, не мыслила дальше погодков. Наше социалистическое целомудрие тогда еще было в ходу, по крайней мере, в Снегиреве. Знаете, почему так и не поступила в институт?

– Растерялась на экзамене?

– Хуже. Сказать стыдно – испугалась подать документы.

– Такое я слышу впервые.

– Угу. Приехала в Волгоград, сошла с автобуса, и вдруг встала, шаг сделать не могу. Как будто в родном городе мало высоких домов или гудящих машин. Села на тот же автобус и вернулась назад. Второй попытки не предпринимала. Теперь вижу: это во мне проснулась мамочка, потрясающая рохля.

– Вы не пробовали бороться?

– С мамой? Она довела свою трусость до практической философии и очень довольна ею. Других учит жить.

– Поздно спорить с пожилым человеком. Я бы, на вашем месте, боролся с собой.

– Арсений Петрович, вся моя жизнь с тех пор, когда я ушла из дома – борьба с собой, выправление согнутого позвоночника. Вы не знаете, какого нервного напряжения мне стоит эта борьба. Сегодня я откровенна с вами, голая до неприличия. Мне это совсем не свойственно и дается с большим трудом.

– Клавдия Васильевна, я ценю ваше доверие и сделаю все, чтобы оно пошла вам на пользу.

«Умением расшаркиваться женщину не обидишь».

– Я знаю, вам будет трудно меня понять. Но постарайтесь, подходим к самому главному. В-общем, я не уехала в Волгоград, не поступила в институт, не поселилась в общежитии и не избавилась от несносной домашней обстановки. Вместо побега и освобождения, подала документы в Снегиревское училище с «заманчивой» перспективой воспитательницы в детском саду. Кстати, вот фотография нашей группы, на обратной стороне все подписаны. Когда встречала школьных учителей, те ахали: с отличным аттестатом пошла детям попы подтирать! Но, в отличии от Людмилы, я не страдала честолюбием, не вникала в их осуждения. Наивно была уверена: в нашей стране любой труд почетен.

Однако, за «почетный труд» матери вскоре перестали платить, а отца выгнали с работы. Страна вступила в жестокий период перестройки. Девочки пошли в торговки и в путаны, мальчики в солдаты и в рэкетиры. Юность моего поколения была расстреляна и испохаблена ради смутной безыдейности капитализма.

Я училище бросила, работала в двух-трех местах одновременно. Государственные организации платили раз в несколько месяцев, частники – каждый день. Стояла на рынке и мыла полы, ухаживала за детьми и за стариками. Плохо ли, хорошо ли, кормила мать и сестру. Отец в еде не нуждался – он выносил и пропивал вещи из дома. Однажды толкнул на базаре большую китайскую розу, в грунт которой я зарывала целлофановый пакетик со смешными накопленьями. Чтоб не подохнуть с голоду, мне пришлось занимать под бешеные проценты. Рубль падал каждый день, цены на продукты росли. Как мы пережили это… Сколько людей погибло, свято веря дикторам телевизоров, обещавшим завершение перестройки в самом ближайшем будущем…