Валерия Василевская – Мои миллионы для Яночки (страница 17)

Кстати, совсем не расчетлива. Подозреваю, ни на одном месте долго не держится. Ее везде увольняют, за въедливость.

Шестидесятипятилетний психоаналитик мьсе Франсуа Биро похож на бывшего толстяка, решившего похудеть. Тяжелая кожа щек свисает складками, глаза водянистые, проницательные, но умение сканировать мысли скрывает под мягкой усмешкой. Я доселе зачем-то считала Биро своим человеком, была с ним предельно откровенна. А он может быть опасен: ставленник Красильникова. Говорят, его услугами пользовался сам Монтегю. Значит, знает секрет загадочного завещания. Или догадывается, по крайней мере.

Девушки камеристки не в счет, кто станет посвящать в дворцовые тайны будущих модельеров? Все равно, что по радио объявить.

Учительница Яночки, Наталья Ивановна… За нее просила Ирина. Якобы, старая знакомая, тоже выходец из России. В отличие от переводчицы, Наталья не получила европейского образования, а наше педагогическое на чужбине совсем не котируется. Вышла замуж за немца, очень неудачно (алкоголики обитают везде), с тех пор растит неудачных детей и внуков. По ее словам, рядом с моей дочерью отдыхает, наслаждается покоем, зимними распродажами и послушным неглупым ребенком. Вряд ли курочка-домоседка способна на жестокие интриги, не тот склад характера. Но определенной информацией располагать может.

Фрэнк уже укатил, его место рядом с Раймондом пустует. За дальним концом стола восседает пятерка охранников, каждый выглядит безукоризненно и безлико. Я их совсем не знаю, имена запомнить не пыталась. Зачем их здесь столько? Что им надо в моем доме? Процесс над Юлией Сланцевой завершен, от кого нас еще беречь? Кого они здесь выслеживают, кроме меня самой?

Что-то сегодня не весело, даже подначки мсье Франсуа не пользуются успехом. Даже дети сбежали, не дождавшись десерта. Раймонд опять вспоминает Россию. Зачем? Сердце щемит, домой хочется, хочется видеть Сашу…

Поздно вечером, в библиотеке, которая заменяла нам кабинет психоанализа, я поведала душеведу о событиях дня. Еще никогда моя исповедь не звучала так лживо.

– Вы не верите, что угрей принесли кошки? – поставил диагноз Биро. Не в бровь, а в глаз. Но признаваться нельзя. Я сделала недоуменное лицо. Надеюсь, маска смотрелась естественно и мило:

– Нельзя не верить очевидному.

Но совпадение слишком прямолинейное, об этом пришлось смолчать. В Альпах – кошки с отрубленными головами, мать и дочь. Здесь – два угря, большой и маленький. Если бы не кадры скрытых камер, я была бы уверена: кто-то угрожает мне и Яноске, кто-то требует, чтобы мы убирались подобру-поздорову.

Сдержанность давалась мадам с трудом. Если бы мсье Франсуа решил углубиться в тему, выясняя истинную причину страхов, я не долго бы продержалась, расплакалась, все рассказала, сдаваясь на милость победителя.

Но психоаналитик заговорил о другом:

–– Зоя Алексеевна, за ужином вы выглядели прескверно. Я могу сказать это на правах вашего тайного поклонника и, увы, уже не молодого мужчины. Ваше плохое настроение заметили все, оно передалось всем, стало предметом пересудов в комнатах и на кухне. Вы обязаны научиться скрывать от окружающих свои истинные мысли и чувства. Особенно, если мысли и чувства негативные. Вы не должны давать поводов для обсуждения. Вы обязаны научиться мужественно и молча принимать любые удары судьбы, не меняя выражения лица. Ваша дочь смотрит на вас, копирует вас. В вашем мужестве ее мужество. Запомните сами и ей внушите: как бы ни менялась температура окружающей среды, столбик ртути всегда должен стоять вертикально.

– Столбик ртути – это я?

– На данный момент, вы – стрелка барометра, отклоняющаяся при малейшем перепаде давления. Поставьте перед собой цель быть столбиком, хотя бы в глазах дочери.

Дельный совет. От друга исходит, или от врага? И что стоит за предупреждением о жестоких ударах судьбы? Неужели намек? Я постаралась улыбнуться как можно беззаботнее:

– Сегодня вы говорите со мной словами Этикетки, мсье Биро. Простите, словами миссис Грайнворн.

Биро добродушно рассмеялся:

– Угадали, Зоя Алексеевна. Сегодня я цитировал моего старого друга Софи Грайнворн. Десятилетья назад, в другой жизни, когда мы оба были относительно молодыми, однажды в тяжелый час она сжала мои ладони и посоветовала почаще представлять себя столбиком ртути. Как видите, сработало: я не покончил самоубийством.

– Вы были безнадежно влюблены, мсье Биро?

Зачем у меня это вырвалось? В лице психоаналитика мелькнуло недоумение:

– У женщин одно на уме, – проговорил мсье ворчливо. И вдруг посмотрели с одобрением: – А ведь вы правы, Зоя Алексеевна, как вы правы! Важнее любви нет ничего на свете, ради нее стоит жить. А добровольно умирать не стоит, даже корчась в муках неразделенного чувства.

Это вампиры, я их боюсь!

Настала ночь. Я лежала в своей широченной кровати, застланной шелками, и смотрела в купол балдахина. Что это было: совет врага или напутствие доброжелателя?

Важнее любви ничего нет, сказал человек, проживший жизнь полную, суетливую и оставшийся холостяком… Зачем сказал? Чтобы моя тоска по любимому обострилась, чтобы я до утра металась в постели, способной разместить шведскую семью в часы максимальной активности? Чтоб я, наконец, решилась, осуществила задуманное – все бросила и бежала? С минуты, когда нас вывели в морозную черную ночь, я думаю лишь об одном: вернуться, вернуться, вернуться! Назад, в Москву, к человеку, чьи ласки утешают меня во сне, чьи губы целуют мои соски, нашептывая обрывочные признания… У Саши горячее тело и требовательные ладони, они касаются мои бедер, наполняют живот истомой неосуществленных желаний… Во сне исполнимо все. Во сне его взгляд проливается ясным светом, наши губы сливаются в стонах, и души парят в Нирване, наслаждаясь близостью и покоем…

Разве я не могу поехать в Россию? Разве я не имею права смотреть на него? Все остальные мираж, он – оазис. Разве кто-то мне запретит смочить губы в сладком оазисе? Один глоток, чтобы выжить…

Если бы Наталья умерла… Господи, какое это было бы счастье, если бы эта женщина вдруг умерла! Господи, я не прошу о гибели человека, но смертен каждый, разве я не имею права тихонько мечтать об этом? Саша будет недолго кручиниться, мужчины хоронят прошлое быстрее нас. Господи, он обо всем позабудет рядом со мной! Окруженный моей заботой, согретый моими ласками, он будет счастлив! Я верю, он тоже видит наши волшебные сны! В ночи наши души сливаются, их тянет друг к другу, они созданы друг для друга! Господи, дай мне шанс, один единственный шанс, и я им воспользуюсь, не упущу! Господи, помоги мне, помоги! Ты обязан помочь! Иначе, зачем Ты вложил в мое сердце эту муку, жестокую, невыносимую! Господи, как это несправедливо, как это подло с Твоей стороны!

Ночь тянется бесконечно, нервы разошлись не на шутку, хочется выть в потолок, рвать подушку зубами. Для кого-то тяга к любимому человеку – отрада, для меня – болезнь неизлечимая. Смелые и отчаянные лечатся случайным сексом, а я не способна. Противно все это. И приключение с Филом противно. Хорошо, что быстро закончилось.

Надо напиться валерьянки и заснуть. Есть время хорошенько отоспаться, чтоб выглядеть поутру свеженькой и беззаботной. «Вы обязаны скрывать от окружающих свои истинные мысли и чувства…Вы не должны давать поводов для обсуждения… Мужественно и молча принимайте удары судьбы, не меняя выражения лица…» Точно. Завтра с утра начну.

Завтра я буду спать долго и беззаботно, покуда дурь из головы не выветрится. Нельзя так зависеть от скользких угрей. Яна – наследница Монтегю, прямая, законная, признанная. Ее только мать родная не признает, разучилась верить в хорошее. Что я такое надумала, какой подпольный наследник? Вот она, идет весна, как паранойя…

…Почему мне все чаще снится, будто я пробираюсь ночами по едва освещенным коридорам палаццо? Стынут босые ноги, касаясь мраморных плит, мне знобливо и трусовато. Морщинистая старуха с высоким выпуклым животом водит злыми очами за невенчанной матерью своей незаконнорожденной правнучки… Это она гонит меня! Тычет костлявым пальцем с кровавым загнутым ногтем, шепчет в уши мужу и сыну… И те поднимают головы, смотрят с упреком из-под запаянных крышек гробов, из-за чугунных ворот родового склепа в дальнем конце парка… Они там лежат и сохнут, полуживые! Я задобрю старуху, я научу свою дочь почитать предков. Мы положим на мраморные ступени охапки бардовых роз, мы закажем в роскошных соборах мессы за упокой их страдающих душ… Но мы никогда не поднимемся по холодным ступеням, никогда не войдем в могильник, не прочитаем молитвы у страшных золоченых гробов, ощущая заледеневшими спинами касанье их склизких пальцев… Я приказала слугам запереть тяжелые двери – нельзя позволять покойникам гулять по ночам!

И все же двери открыты, и свет огромной луны течет мне навстречу, как будто луна вошла внутрь… И шепот, прерывистый, нервный, ни слова не разобрать… Я подплываю, прислушиваюсь… Нельзя уходить, нельзя уступать трусоватой слабости. Пора убедиться, что переговоры мертвых яйца съеденного не стоят. Тогда успокоюсь. Тогда приступы подозрительности не перейдут в хроническое неотвязное состояние.

– Мамочка, мамочка, если б кто знал, как я ненавижу эту женщину! Если б кто знал, как я ненавижу ее ребенка! – прозвучал вдруг голос переводчицы. У меня подкосились ноги. А женщина все шептала, с отчаяньем, с болью: – Я не знаю, что делать, мне страшно, я способна на все! Мама, что делать, скажи!