Валерия Калужская – Моя прабабушка была рекой (страница 8)

***

Вечером Люба пообещала себе, что завтра останется дома. Утром она снова была на мельнице.

Поразительной была сосредоточенность немногочисленных работников на своих задачах. Люба почти не слышала живой речи. Впрочем, и она сама не рвалась общаться. Свой день посвятила изучению старых конструкций и уборке кладовки с инструментами. «У кого вокруг порядок, у того и в голове чистота», – сказала бабушка утром, натирая посуду. Люба согласилась.

Не смогла отказаться от работы – делай её тщательно. Идеальное оборудование требовало местами чистку, местами смазку, местами переборки. Руки работали, голова скрипела, тоска по несбывшемуся вытеснялась насущными делами.

***

Йома-нны сидела, подперев кулаком щёку, и смотрела, как новая работница угощается пирогом. Пальцы её левой руки скользили по алой вышивке фартука.

– Все думают, что матушка прядёт. А это не так. Умеет, конечно, но так, для себя.

Люба удивлённо вскинула брови. У неё до этих слов и мысли не закрадывалось представить Йому с прялкой.

– На самом деле это чистой воды путаница. Символизм. Умение ткать – это в первую очередь умение выткать свою жизнь. Понимаешь? Ты вот умеешь ткать?

– Нет, – пожала плечами Люба.

Она понимала, что деревня накладывает свой отпечаток на быт. Но ткать? Зачем? Всегда можно взять из шкафа родительские запасы или купить готовую ткань на все случаи жизни.

– Оно и видно. А зря. Учись.

***

День. Два. Три.

Люба познакомилась с парой молчаливых рабочих; теперь при встрече они обменивались кивками. Девушке было спокойно от того, что в вечный гул мельницы не вмешиваются докучливые вопросы и лишние слова.

На четвёртый день Люба заработалась допоздна и поняла, что ни разу не видела, как уходят-приходят другие работники. Смущённая, она поднялась в кабинет.

– Работники? – небрежно спросила Йома. – Так сожрала я их, Любушка. – И оскалилась характерно так, сыто. – За тунеядство.

Люба уставилась на золотые зубы, впервые заметив, что клыки у Эммы Евгеньевны, мягко говоря, крупноваты.

– Шучу, шучу, ишь как побелела. – Телеса начальницы закачались от хохота. – Это сейчас, милая моя, называется «фэтшеймингом». Вот если бы я похудела до того, что от меня только глаза и остались, ты бы хоть на секунду в шутку мою поверила? Нет. Но ты, как модно сейчас говорить, в плену у стереотипов.

– Ну что вы, разумеется, нет. У вас вполне гармоничная фигура, – совершенно искренне запротестовала работница.

Если бы от Йомы остались только глаза, Люба сбежала бы с мельницы на первой космической. А так всегда есть на что перенести взгляд.

– А работников часть тут ночует в пристройке. А часть через главный вход ездит. Это ты у нас с запасного скребёшься каждый раз. – И махнула рукой в окно, указывая на крыльцо.

Люба, спустившись на первый этаж, обнаружила стол охраны (все—таки она есть!), правда, без самого охранника (видимо, воры и рецидивисты так далеко в лес заходили). Через стекло дверей белый свет ловил искры пылинок в воздухе. На штукатуренных стенах виднелись и светлые следы от плакатов.

Позже Люба не могла понять, как при первом и втором обходе сумела проворонить немалую проходную. Но решила, что была слишком впечатлена внешностью хозяйки и не сумела уделить достаточно внимания окружению.

***

Мельница прочно вросла в землю, так, что корни её сплелись с древесными. Со временем мельнице стало мало, и она ввинтилась в землю по самый цоколь, прикрыв его травой. Круглая башня стояла маленькой, но прочной горой – не страшны ветра, не страшны шаги великана, от которых закачается земля, не страшен и сам великан, ему не хватит сил раскачать эту башню.

Башня была Любиным маяком. Каждый день работы обращался для неё горстью цемента. Замешанный на молоке, что разливалось в воздухе каждый вечер, когда Люба возвращалась в дом, он лился на место разрушенных душевных опор. Под бабушкины ночные сказки он застывал. И новое утро Люба встречала всё более уверенным шагом.

***

Днём должен был приехать Гундыр – муж хозяйки.

– Погрузчик снова сломался – попросили отца перетащить часть мешков, – объяснила Йома-нны за завтраком.

Люба между делами рассуждала, насколько встанет сегодня завод. Бедный Гундыр, подозревала она, толку от дядьки особо не будет. Ну сколько он перетащить мешков сможет? Не смешите.

Муж Йомы представлялся ей этаким пленником великанши, который сумел убедить людоедшу, что мужем будет полезнее, чем ужином. Но в память о прошлом (или в надежде), жена продолжает откармливать тощего и втихаря пьющего супруга.

На деле же Гундыр оказался самой настоящей горой. Здоровенный, через дверь он протиснулся полубоком. Плечи оказались шире проёма. Лысая голова не снесла косяк только благодаря сутулости.

Если брови Эммы Евгеньевны можно было заплетать в косички, у Гундыра бровей не было вовсе; на плоском лице выделялась только внушительная картофелина носа да чёрные глаза. Люба невольно вжалась в стену.

– Здравствуйте!

Гундыр величественно кивнул, проходя мимо. Да, такой мешки действительно перекидает не напрягаясь. С лестницы уже бодро катилась навстречу начальница. Резкий голос её приобрёл воркующие интонации и несвойственную весёлость.

***

Несколько часов спустя Люба замерла перед дверью, собираясь постучать в дверь к Эмме Евгеньевне. Сегодня был последний день обещанной работы.

Из-за двери доносилось зычное:

– Распустили косы все. Не могу. Совсем не разумеют. Как в окружении покойниц у себя дома.

– А когда же к тебе идти, как не в смерть. – Гундар засмеялся, и стены загудели от оглушительного рыка.

– В смерть – это не ко мне, в смерть – это дальше в лес и через реку. Я тут про жизнь всё же. Рожь и прочее…

– Ну-ну. До смерти, после – какая разница, если ты на грани стоишь.

– Ой, что ты понимаешь в жизни-нежизни, – запротестовала Йома и громче, так, что басовитый рык пролетел по коридору, рявкнула: – А ты заходи, заходи, нечего уши греть.

И как у неё получается? Может, правда на запах? Бабушка, зачем тебе такой большой нос? Чтобы за дверью тебя учуять, внученька.

Смущённая, пойманная на подслушивании, Люба дёрнула ручку. Да, сюда работать только под страхом смерти и идти. Работала-то она с убранными волосами, но каждый раз оказывалась перед Эммой Евгеньевной уже до или после процесса. К себе-то домой она может идти в любом виде.

– Благодарю тебя за помощь, Любовь, вот тебе за службу. – Йома протянула объёмный белый конверт. – Возражений не принимаю. А теперь тебе пора домой, уже поздно. Гундыр подвезёт до деревни, чтоб ноги по темноте не переломала. И бабушке привет передавай. – С последними словами она хмыкнула, приобняла Любу и легко развернула её к двери.

***

Гундыр повёл их через главный выход, буркнув, что сделает небольшую петлю через дорогу, чтоб подвеску на поле не оставить.

Оказавшись в огромном, под стать хозяину, внедорожнике, Люба постеснялась лезть в конверт. Цену своей работы она не обговорила: ей казалось, что бабушка отправляла её на помощь и вовсе безвозмездную. Теперь только наощупь гадать, что тут спрятано.

Тучи, застилавшие небо с приезда, наконец рассеялись и открыли было небо глубокой синей краски. Звёзды подмигивали сверху. Эх, в Москве такого неба не увидишь. Хоть бы завтра тоже чистое было, можно будет наконец на речку сходить.

Дорога вынырнула из леса, и несколько километров спустя остановилась на развилке. Хорошенький они крюк дали.

– Приехали, красавица. Тебе тут прямо пять минут.

Люба и сама видела дома впереди. Деревня сбросила сонливость и расцвела огоньками. Что-то было непривычным. Фонари починили – осенило Любу. Неужели.

– А с машиной не переживай, по документам всё верно будет. Как есть, – бросил перед отъездом Гундыр.

Ничего не понятно, но очень интересно.

***

Дом, не иначе как для разнообразия, оказался слева. Люба застыла, не в силах справиться с мороком. Вчера, позавчера и неделю назад дом точно был справа. В памяти всплыло, что в детстве он вроде бы был слева.

Перед воротами стояла припаркованная машина. Отличалась она от Любиной пузотёрки как последний айфон от старой «Нокии». Люба выдохнула. Всё ясно, она свернула на другую улицу и зависла у похожей пары дом-забор. Вот же! В десятке одинаковых панелек, Любовь Александровна, вы ни разу не потерялись. А избушки перепутали. Хотя наверняка по мнению хозяев это совершенно разные дома, которые и спьяну не перепутать.

Калитка открылась, и Люба остолбенела.

– Любаш! Ну наконец-то, я тебя заждалась. Аля сказала, до одиннадцати будешь, а ты…

Бабушка была такой, какой помнила её Люба. В спортивном костюме, с короткой стрижкой, она легко увлекла поражённую внучку в дом. Бабушка была ровно такой, какой Люба и ожидала её увидеть, и была совершенно отлична от той, что отправила Любу к Йоме и ждала её дома.

Люба сидела на кухне за столом и думала, бежать ей от двойника или звонить в психиатрическую скорую. А кто тогда двойник? Может, она как раз уже сбежала? Телефон звякал уведомлениями – снова появилась связь. На экране блокировки высветилась дата. Согласно ей, Люба выехала из города сегодня днём.

Люба посмотрела на фотографии на стене. Вот она маленькая, Аля и соседская собака, на которой они повисли. Вот бабушка. Вот свадебная фотография родителей. Вот родители с крошечной Алей. Вот степенный чёрно-белый портрет прабабушки: строгое лицо, старомодный наряд и рано поседевшая коса.