Валерия Калужская – Моя прабабушка была рекой (страница 10)
– Если опять о гигантских крысах-мутантах из недостроенного метро, то я домой, – мрачно сказал Антон.
– Да не будет никаких крыс. Короче! Жили-были…
– Умерли-похоронили, – хихикнул Тимур, получил от Лёшки заслуженный подзатыльник, ойкнул и затих.
Маринка недовольно шмыгнула вечно заложенным носом и начала сначала:
– Так вот! Жили-были мать и дочка. Они друг друга любили больше жизни. Папа погиб на войне, дедушки с бабушками тоже умерли, от старости. И в целом мире у них больше никого не было. Но однажды девочка сильно заболела. Мама всё делала, чтобы её вылечить, продала всё, что могла продать, почти не ела и не пила, чтобы покупать дочке лекарства, но та всё равно умерла. Врачи не смогли её вылечить. А мама от горя с ума сошла. Сначала она не хотела хоронить свою дочку, кричала, хотела её трупик обмазать воском, чтобы дочка её как живая оставалась рядом.
– Как восковая кукла в музее! – выдохнул Давид.
– Да, как кукла, – зловеще сказала Маринка. – Тогда мать посадили в психушку и стали там колоть лекарствами и бить током, и после этого она вышла оттуда тихая-тихая и смирная, только ещё больше сумасшедшая. Она начала собирать кукол, самых красивых, разных размеров, и весь свой дом ими обставила. На каждом шагу были куклы, куклы!
– Зачем? – спросила Лера, покрываясь мурашками.
– Она решила, что дух её дочери остался на земле и не хотела, чтобы девочка заскучала. Мать думала, что призрак будет играть с куклами. И иногда по ночам она слышала, как её дочка смеётся, а наутро все куклы были разбросаны. Но однажды маленькой мёртвой девочке надоели все куклы! И тогда… – Выдержав паузу, Марина понизила голос: – Тогда её мама вместо кукол начала собирать детей. На улице она высматривала беспризорников, заманивала их в свой дом конфетами и мультиками, обещала подарить приставку. Дети шли к ней, а она убивала их мясницким ножом! Варила их мясо и съедала, а из костей делала кукол, чтобы её дочка с ними играла. И скоро весь её дом был набит призраками детей. Они вопили и плакали, но не могли упокоиться с миром.
– Жесть… – выдохнула Леська. – А с тёткой что стало?
– Её дом был очень старым, ещё дореволюционным, и однажды в нём загорелась проводка. И весь дом сгорел, пока эта женщина была внутри. Говорят, когда приехали пожарные, они слышали, как она хохочет и поёт «Спи, моя радость, усни» своей дочери. А потом на месте её дома построили многоэтажку. Никто не знает, где та многоэтажка стоит. Может даже, она… этот дом! – Маринка указала пальцем на ближний дом. – Но говорят, что можно вызвать её дух. Для этого нужно взять куклу – любую, хоть старую, хоть новую – и три раза прошептать ей на ухо: «Мама, мамочка, приди, свою детку забери, кашкой накорми, бражкой напои, спать уложи», покачать её на руках, как малыша, а потом положить под кровать. Ночью придёт дух той женщины и заберёт тебя, а куклу оставит на подушке. Вместо тебя.
На карусели воцарилась тишина. Наконец Лёшка сдавленно откашлялся, кто-то шмыгнул носом.
– Клёвая история, – одобрил Антон. – А я знаю ещё одну! Как-то раз один пацан…
Стукнула распахнувшаяся форточка.
– Ле-е-е-ера-а-а-а! – раздался следом протяжный женский крик. – До-о-мо-о-ой!
– Блин блинский!
Лера подскочила, как ужаленная, отряхнула шорты и, подхватив ведро, уже на ходу крикнула своим:
– До завтра!
Засидевшись с шайкой, она вообще забыла о времени. Мама её убьёт.
Пулей взлетев на свой этаж, Лера осторожно открыла дверь в квартиру, заглядывая в тёмный, узкий коридор их двушки. Мама схватила её за руку и рывком втащила в квартиру.
– Где тебя черти носят?!
Лера выдернула руку из цепкой хватки, пожала плечом.
– А я виновата, что мусоропровод заварили?
– Ты мне ещё поговори! Мусор выбросить – пять минут дело, а ты где шлялась?
– Я не шлялась, я с ребятами сидела!
– А с Дюнькой кто будет сидеть? – заорала мама, окончательно выйдя из себя. – Он и так целыми днями один, в пустой квартире!
– И плевать! – крикнула Лера во всю мощь лёгких. – Ты его родила – сама и сиди с ним! Он твой сын, а не мой!
Хлоп.
Звук пощёчины не успел затихнуть, а Лера уже ринулась в свою комнату, так грохнув дверью, что в зале звякнул сервиз. Следом послышались приглушённые, но ещё более разъярённые материны вопли:
– Дрянь такая! Она ещё дверью хлопает! У себя дома хлопать будешь, а тут ничего твоего нету, поняла?! Гадина! Кого я вырастила? Змею подколодную! Помощи никакой!
Лера уже ничего не слышала. Рухнув на тахту, она уткнулась лицом в прохладную подушку и разревелась.
К ней тут же подполз Дюнька, заныл, замычал, тыкая в плечо. Лера оттолкнула его:
– Отвали.
Но брат не отставал. Потоптавшись рядом, он принялся дёргать её за волосы, мыча ещё настойчивее.
– Да отцепись ты! – гаркнула Лера, поднимая от подушки заплаканное лицо.
– У-у-у-у…
Дюнька шлёпнулся на задницу и широко улыбнулся, довольный тем, что на него обратили внимание.
Лера шмыгнула носом. В эту минуту брат бесил её как никогда. Прищурившись, она разглядывала Дюньку, его слюнявый рот, курносый нос, щёки, покрытые веснушками, его светлые волосы, белёсые брови и ресницы, его голубые глаза – всегда широко раскрытые, будто удивлённые. Вообще-то глаза можно было даже назвать красивыми, если бы не взгляд: бессмысленный, рассеянный, как у младенца.
Дюнька и был младенцем. Только очень большим. Ему было десять лет, всего на два года меньше, чем Лере, но почему-то он, в отличие от сестры, не вырос, так и оставшись неразумным малышом.
– Вот бы тебя ведьма забрала, дурака.
В ответ брат заулыбался ещё шире, теребя висящий на груди слюнявчик.
Лера отчаянно завидовала Лёшке, у которого тоже был младший брат, но нормальный, хоть и доставучий. Пусть Лёшка и ругал Тимура, пусть постоянно жаловался, что брат везде за ним ходит, но любил его и никому не давал в обиду.
А Лера своего брата не любила. Его не за что было любить.
Из-за Дюньки в семье никогда не было денег: всё уходило на него. Он часто болел бронхитами и пневмониями, ангинами, простудой. У него была аллергия на молоко, на апельсины и мандарины, на ягоды и орехи, мёд, и мама никогда не покупала то, что ему было нельзя. Если Дюнечке нельзя – значит, никому нельзя. А Лера любила молоко. Любила – и не пила. А ещё брат писался.
Из-за Дюньки их бросил папа.
Лера стиснула зубы и вытерла глаза.
Лучше бы он вообще на свет не появлялся.
У Леры не было фломастеров, как у одноклассников – только дешёвые цветные карандаши, двенадцать штук. Они постоянно ломались и с трудом затачивались. Лера никогда не бывала на экскурсиях с классом, потому что на них надо было сдавать деньги, а у мамы не было денег. Поэтому Лера не посещала планетарий, кукольный театр и ботанический сад. А все остальные там были. Все, кроме неё! Лера никогда не звала в гости друзей, потому что их с мамой квартира провоняла мочой. Мама не купила ей тамагочи даже на день рождения, потому что Дюнечке надо было колоть какие-то витамины. А она ведь так просила! Вместо тамагочи мама подарила ей куклу из ларька. И сейчас эта пахнущая пластиком лупоглазка в кудряшках пялилась на Леру со шкафа.
Дюнечка, Дюнечка! Всегда только Дюнечка!
– А как же Лерочка? – шепнула она.
Снова предательски защипало в глазах.
Она даже не помнила, когда мама в последний раз её обнимала. Раньше, когда папа ещё был с ними, она называла её зайкой, рыбкой, своей девочкой. Но чаще всего мама называла её просто доченькой. Говорила: «Лерой и даже Лерочкой тебя будут звать все подряд. А вот доченькой… Доченькой назовут только папа с мамой». И улыбалась так грустно немножко. Но вот папы нет. Осталась одна мама. И где же это? Где же «доченька»? Только и слышно – Лера, Лерка! А она даже просто Андреем не называет – только Дю-не-чка.
Мама больше её не любит.
В глубине души Лера понимала, что мать упахивается на двух работах и умудряется ещё подрабатывать, что она устала, что ей тяжело. Что она света белого не видит. Но не могла перестать обижаться. Не могла перестать ощущать боль в груди при одной мысли о маминых словах: гадина. Гадина, дрянь. Змея подколодная.
Если б на свете не было Дюньки, маме не пришлось бы так много работать. В ней находились бы ещё силы любить свою доченьку. И сейчас, в тридцать семь, она не выглядела бы как пятидесятилетняя, она была бы красивая, молодая, много смеялась бы. И папа не бросил бы их. И подарил бы Лере тамагочи.
Раз я гадина, подумала Лера, то и буду гадиной.
Сдёрнув со шкафа куклу, она принялась шептать ей на ухо.
***
Открыв дверь, мама заглянула в спальню. Дюнечка сидел на ковре, играя со старыми Лериными кубиками. Лера за столом читала хрестоматию по литературе при жёлтом, тусклом свете настольной лампы.
– Уроки делаешь? – спросила мама.
– Угу…
– Идём ужинать.
За столом толком не разговаривали. Недавнюю ссору никто не обсуждал, делая вид, что всё нормально. Лера вяло тыкала вилкой посыпанные сахаром макароны, пока мама с ложки кормила брата рисовой кашкой. Дюнька плевался и пускал слюни.
– Спокойной ночи, – пожелала Лера маме, но в ответ услышала лишь скомканное, рассеянное «ага»: мама торопилась искупать Дюньку перед сном.
Спали они с братом в одной комнате. Мама забирала его, когда он болел, и укладывала рядом с собой в постель. Так ей было проще контролировать его самочувствие по ночам.