Валерия Хелерманн – Смертельное Таро (страница 54)

Движения девушки становились быстрее, дыхание – сбивчивее, от болезненно-приятного жара в голове Леонарда все плыло. Напряжение в теле росло с каждой секундой, он стиснул зубы до желваков. Наконец ощутив, что все его тело – перетянутая струна, что вот-вот готова порваться, юноша процедил:

– Слезайте живее.

Сразу поняв, что Леонард имеет в виду, Жанна приподнялась на руках и пересела к нему на живот. Уже спустя миг юноша выгнулся и напрягся всем телом. Момент, и от волны удовольствия цветные пятна растеклись под его сжатыми веками. А затем на Леонарда резко навалилось чувство усталости. Месье Гобеле выдохнул и ощутил, как его резко потянуло в сон.

– Вы ни разу за все время на меня не посмотрели, так и будете лежать лицом к стене? – Жанна, разминаясь, стала двигать плечами, тихо прохрустело несколько ее косточек. – Вы совершенно не цените то, что вам предлагают.

Мадемуазель де Турбе схватила подбородок юноши и повернула в свою сторону. Леонард хотел было зажмуриться вновь, но замешкался, и взгляд его уперся в аккуратную бархатисто-бледную грудь.

И в тот момент события детства дали о себе знать. Вспомнились все те одеревеневшие зеленоватые трупы, чью наготу он так часто видел в отцовском бюро. Нежная впадина на животе вызвала в памяти образы вскрытых тел, чей шов тянулся от шеи до самого паха. Пред ним в тот момент предстал изыск нагого девичьего тела. Но при виде него внутри Леонарда все предательски покачнулось и скрутило ноющей болью. В его носу засвербело запахом гнили.

– Вы выглядите странно. – Жанна озадаченно поправила волосы, а затем обвела ладонью обе груди.

Совершенно внезапно это стало последней каплей. Щеки юноши свело резким спазмом. Содержимое живота теперь все ощутимее клокотало в горле. Тот труп с развороченной челюстью; мертвец, покрытый гнойными шанкрами сифилиса.

Рывком Леонард сбросил с себя Жанну, вскочил и по наитию бросился в ближайшую дверь, которая оказалась уборной. Спустя считаные секунды его вывернуло.

Когда Леонард в последний раз прокашлялся, он, расслабившись, выдохнул, смахнул с подбородка слюну и осел на пол.

– Ч-что это, черт возьми, было, Леонард?! – Жанна, почти сразу побежав за юношей следом, теперь ошарашенно застыла в дверях. – Как мне стоит это понимать?

– Кажется, одетой вы меня интересуете куда больше, чем голой, – спокойно констатировал Леонард, не оборачиваясь.

– Не настолько, чтобы бежать опустошать свой желудок! – В голосе девушки смешались гнев и испуг.

– При виде чужой наготы я резко вспомнил про трупы в морге и у отца в конторе.

– Разве… мертвецы вызывают у вас такое отвращение? Как вы собираетесь работать гробовщиком?

– Трупы не отвращают, только у меня никогда не было ощущения, что я сношаюсь с одним из них.

– Кажется, отсюда я могу понять, как вы оцениваете мою услугу.

Жанна собиралась удалиться. Не из желания ее успокоить, а скорее, из судорожной попытки объяснить это самому себе, месье Гобеле продолжил:

– Это не относится лично к вам. Но трупы видеть мне привычно, а здесь стало не по себе. Я будто сделал что‑то грязное, мне самому от себя противно.

Они недолго помолчали.

– Простите. Я не думал, что такое может произойти.

– Все хорошо, не извиняйтесь. – Голос девушки заметно смягчился, в нем зазвучали ноты неловкости. – Я надеюсь, мы еще встретимся при других обстоятельствах.

Жанна подошла и положила руку юноше на плечо, тот неопределенно похлопал по ее ладони в ответ. А затем она все‑таки вышла.

Когда Леонард вернулся в спальню, мадемуазель де Турбе там уже не было.

Тогда он отряхнул свои брошенные на пол вещи. И ушел.

Еще несколько раз месье Гобеле пытался вступить в интимную связь с подругами, сестрами, а иногда даже женами своих университетских знакомых и позднее – клиентов. Финал оказывался примерно таким же: стоило даме удалиться, как Леонард, едва держа в себе дурноту, мчался к уборной, где вместе с желудком, казалось, пытался опустошить свою голову. Но образы чужих бедер, обтянутых кожей ключиц и подмышечных впадин еще подолгу не выходили у него из головы как напоминание о чем‑то грязном и неприемлемом.

Лишь после того, как однажды сам Леонард нагой встал перед зеркалом и испытал схожие чувства стыда и брезгливости, он окончательно убедился: живое обнаженное тело отвратительно ему в принципе. Видеть его без приступов тошноты и воспоминаний о трупах он попросту неспособен.

Спустя время ему стало казаться, что тогда, еще в детстве, он слишком много времени провел подле покойников и будто успел привыкнуть к их обществу. Суеверен месье Гобеле не был, но мысль, что мертвые не отпускают его с того света, не давала покоя. Теперь Леонард как бы стоял в могиле по пояс: слишком мертвый, чтобы не чувствовать себя изгоем среди окружающих. Недостаточно труп, чтобы ложиться в гроб самому.

После того как студенчество его подошло к завершению, Леонард с облегчением окунулся в работу. Прошлые связи постепенно сходили на нет: визиты и письма людей, считавших себя его товарищами, донимали все реже, пока личный почтовый ящик месье Гобеле окончательно не опустел.

Мужчину это устраивало. Проводя сутки среди запахов скипидара и спирта, в обволакивающей глухой тишине, он наконец погрузился в покой. Кропотливо работать, приводя покойников в божеский вид, не составляло ему труда, но обходился он с ними, как с вещами или предметами мебели.

Вполне вероятно, что через пару лет Леонард бы все бросил: родители были уже слишком мертвы для того, чтобы уход за трупами приписывать исполнению сыновьего долга. Работу в конторе он воспринимал как кусок пресной куриной грудины, которой питался день ото дня, не зная другой пищи. Одного только чувства, что отец ему теперь не указ, было достаточно, чтобы в какой‑то случайный день оставить дверь бюро открытой нараспашку.

Но благодаря одному инциденту месье Гобеле поменял свое отношение к работе – нашлось несколько неожиданных плюсов, отчего и его ремесло, и больное восприятие телесности заиграли новыми красками.

По истечении рабочего дня Леонард от скуки занялся уборкой в конторе. За окнами стояли глубокие сумерки, по стенам расползался болезненно-желтый отблеск свечей. Проверяя приборы и склянки на предмет разводов и пятен, мужчина подносил их к пламени.

В этот момент на улице затрещал гравий – чей‑то экипаж остановился у самой калитки. Железная дверца взвизгнула, и месье Гобеле мельком взглянул на часы – те показывали половину десятого.

– Месье, д-добрый вечер, извините меня за позднее беспокойство. – Незнакомец возник на пороге. Вопреки жаркой погоде, тот кутался в полы пальто и дрожал, словно только что попал под грозу. – Извините, просто вы мне очень н-нужны.

– Я уже заметил, добрый вечер. – Не скрывая своего раздражения, Леонард громко поставил под ноги какую‑то коробку. – Мне даже интересно, что за срочность вас привела в такое время.

– Мне срочно нужно похоронить тело. Точнее два.

– Вот прямо сейчас?

– Ес-сли это возможно, месье!

При этих словах Леонард насторожился. Сделал в сторону визитера пару шагов – тот непроизвольно попятился в сторону распахнутой двери. Господин казался испуганным. Взгляд то бегал по случайным предметам в конторе, то устремлялся на Леонарда, то под ноги. Тогда месье Гобеле прищурился и под пальто рассмотрел офицерскую форму. А еще – несколько темных капель, запекшихся на воротнике и возле яремной вены.

– Не хотите объясниться, месье? Или мне позвать жандармов?

– Не смейте! – Мужчина резко дернул Леонарда за сюртук и гневно процедил: – Только попробуйте, я тотчас сверну вашу шею.

– Спасибо, это было доходчиво. Но если вы меня придушите, спасать вас будет некому. Ни одна ритуальная контора в такое время уже не работает, можете поверить на слово.

Офицер вновь судорожно осмотрел Леонарда, а после рывком оттолкнул от себя и схватился уже за собственное плечо.

– Я сегодня вернулся домой. Мне на Дагу [62] руку задело картечью, после взятия отпустили… Неделю я тащился на корабле, мы в трюме, как мешки какие‑то, плыли. – Постепенно его голос нарастал. – Я вернулся, чтобы порадовать свою молодую жену! А не застать ее с какой‑то уличной швалью в своей же постели! Больше года я торчал в этой китайской дыре, чтобы потом кормить ее нагулянных выродков? Я вернулся, чтобы увидеть, как она раздвигает перед кем‑то ноги?

Под конец монолога незнакомец уже кричал. От гнева фигуру его трясло, и в свечном свете очертились вены на смуглом лбу.

– Вы же понимаете… Речь шла о чести моей семьи, военнослужащий не может жить с потаскухой, все бы узнали… Я бы к вам не мчался, возьми я мушкет. В дом ведь могли забраться воры, на меня бы не подумали, но от моей сабли… слишком заметно. На них обоих.

Пока офицер срывался на крик, Леонард тщательно высматривал на его пальто пуговицы. Качество ткани, пошива, искал кольца на пальцах. Но, так и не найдя в предметах одежды ответа на свой вопрос, задал его напрямую:

– Сколько вы готовы мне заплатить?

Визитер вскинул на месье Гобеле голову. Лицо его оставалось безумным, но теперь скорее от радости.

– Сколько в‑вы пожелаете, месье! Мы всегда жили в достатке, а после Даги со мной хорошо рассчитались! Я в‑все готов… все, что получил, все выложу, только… только…

Раздался металлический лязг. Затрясшись всем телом, мужчина сдернул пальто. Затем швырнул на стол саблю, которая, как оказалось, все время была у него на поясе.