Валерий Замулин – Курск-43. Как готовилась битва «титанов». Книга 1 (страница 15)

Как же следует расценивать то, о чем Вы пишете при взятии Кром? На обычном человеческом языке это называется ложью, а на языке историческом – фальсификацией…

Меня интересует: во имя чего Вы это сделали? Я допускаю, что у меня были ошибки в ходе командования полком; я не ползал на брюхе и не боготворил вышестоящее командование. Более того, я даже осмеливался вступать с ними в пререкания, когда считал, что оно поступает неправильно. Возможно, есть и другие причины, по которым фамилия Шапиро не должна быть упомянута в таких книгах. И не это меня возмутило. Дело в том, что Кромы брал не Шапиро, а 507-й полк 148 сд. В боях за Кромы отдали свою жизнь бойцы и командиры подразделений этого полка. Во имя их подвига, во имя страданий их семей и близких, во имя правды Вы не должны были извратить то, что было в действительности. Для чего же Вы это сделали? Да, для чего?»[122]

Учитывая, что этот яркий по эмоциональному накалу документ ранее никогда не публиковался и, несомненно, представляет интерес для специалистов по данной тематике, я счёл необходимым процитировать его практически полностью. К сказанному бывшим командиром полка трудно что-то добавить. Замечу лишь, в письме изложена информация, правдивость которой полностью подтвердили документы, обнаруженные мной в ЦАМО РФ. Опираясь на собственный опыт работы с мемуарной литературой и документальными источниками по Курской битве, замечу: наряду с требованиями цензуры непомерные амбиции и конфликты между командирами (чаще всего в ходе боёв) были главной причиной искажения и фальсификации событий войны во многих послевоенных публикациях и воспоминаниях. Интересный диалог на тему самоцензуры в своей книге приводит участник войны генерал армии Г. И. Обатуров: «В 1986 г. мне пришлось на эту тему (о неудачных боевых действиях под Никополем в 1944 г. – З.В.) беседовать с Д. Д. Лелюшенко[123].

– Почему Вы, Дмитрий Данилович, в своей книге ничтожно мало написали об ожесточенных боях 3-й гвардейской армии на Никопольском направлении? – спросил я.

– А кому интересно писать о неудачных боях? Описывая неудачи, я должен сказать, как расплачивался за грехи соседей и начальников повыше.

– Неудачи часто учат больше, чем удачи, что и нужно нашей офицерской молодежи, – упорствовал я.

– Если тебе, Обатуров, нравится копаться в дерьме, то ты и пиши, а я этим заниматься, не намерен.

Жаль, что во многих воспоминаниях описание проигранных боёв и операций не делается»[124].

Вероятно, не ошибусь, если скажу, что по числу искажений и преувеличений при описании событий лета 1943 г. труды Главного маршала бронетанковых войск П. А. Ротмистрова находятся в списке «лидеров». С ними могут сравниться лишь мемуары бывшего командующего артиллерией Центрального фронта маршала артиллерии В. И. Казакова, да и то лишь в части преувеличения сил противника, которые он бросал против войск Рокоссовского в ходе «Цитадели». Его воспоминания по праву вызывали большой интерес, так как он был участником всех ключевых событий войны. Однако, описывая свое участие в Прохоровском сражении, бывший командующий 5 гв. ТА не смог справиться с чрезмерной амбициозностью. Именно с его публикациями этого периода связано дальнейшее развитие легенды о беспримерном танковом сражении у этой станции. В 1960 г. вышла брошюра «Танковое сражение под Прохоровкой», в которой он не только как непосредственный участник боев, но и командующий ключевым объединением подтверждал, что в течение одного дня на небольшом поле противоборствующими сторонами было задействовано 1500 танков. Поэтому не случайно, когда встал вопрос об освещении событий 12 июля 1943 г. в очередном томе «Истории Великой Отечественной войны», его редакция использовала именно мемуары П. А. Ротмистрова как один из важных источников. Причём, как рассказывал мне Г. А. Колтунов (член авторского коллектива), для редколлегии шеститомника было важно, что оценка масштаба сражения в брошюре маршала, как и в материалах Генштаба, публикациях второй половины 1940-х и 1950-х гг. совпадала и в них фигурировала одна и та же цифра – 1500 танков. Это расценивалось как главное подтверждение её правдивости. Хотя источник данных был один – отчёт штаба 5-й гв. ТА о её боевых действиях с 7 по 24 июля 1943 г. Таким образом, пройдя за 20 лет через основные каналы массовой информации СССР, миф, рожденный штабом армии Ротмистрова и несколько подправленный, был включен в третий том «Истории Великой Отечественной войны». Тем самым получил статус официальных данных. Поправки оказались незначительными. Бои 12 июля 1943 г. вместо «величайшего в истории Отечественной войны» сражения, как было написано в отчете армии, в книге назвали скромнее – «одно из самых напряжённых танковых сражений Великой Отечественной войны». Но цифра 1500 осталась неизменной[125].

Проблема освещения событий минувшей войны в мемуарах породила в 1960-е гг. большое количество конфликтов в среде военачальников и полководцев. Уже в первых книгах воспоминаний генералов и маршалов нередко начали встречаться диаметрально противоположные описания одних и тех же событий, оценки вклада фронтов, армий и корпусов (и, естественно, их командиров), да и конкретных исторических персонажей как в общую победу над Германией, так и в успех отдельных сражений и битв[126]. Участник боёв под Курском Маршал Советского Союза К. С. Москаленко справедливо возмущался: «Вся беда в том, что у нас исторические документы и мемуары пишут под углом зрения сегодняшнего дня. А надо писать так, как было на самом дела, причём не принижая других, не выпячивая себя»[127]. Несколько опережая события, отмечу, что в своих книгах маршал далеко не всегда следовал этому благому пожеланию.

К моменту выхода мемуаров командующего 5 гв. ТА сложилась группа высокопоставленных военных участников войны, которым не нравилась активность П. А. Ротмистрова по собственному прославлению, да к тому же таким сомнительным способом, как навязывание обществу дутых исторических оценок и цифр. Это были уважаемые в армии и народе люди, мнения которых игнорировать оказалось трудно. Например, Г. К. Жуков открыто заявлял, что тяжелые, но не ключевые по значению для Курской битвы боевые действия у станции Прохоровка получили широкую известность лишь стараниями П. А. Ротмистрова, и призывал его быть скромнее[128].

Для тогдашних властных структур это было опасно, т. к. в какой-то момент эти споры начали выходить за довольно узкий круг высшего генералитета. Руководство страны и армии стремилось не допустить широкого обсуждения «неоднозначных» событий военной истории и устоявшегося представления о них. Упоминания даже о незначительных разногласиях вымарывались из всех печатных изданий. Но, как говорится, «шила в мешке не утаишь». С начала 1960-х гг. критика в адрес командарма начала доходить и до широкой общественности. Например, отзвуки споров о Прохоровке мы находим в формулировке вопросов в интервью П. А. Ротмистрова, напечатанном в июльском номере «Военно-исторического журнала» за 1963 г.[129].

Почувствовав серьёзное недовольство среди соратников и понимая, что их упрёки справедливы, маршал попытался сгладить остроту ситуации и скорректировал общую цифру бронетехники, введенной в сражении 12 июля 1943 г. В своём интервью «Военно-историческому журналу», данном в канун 20-й годовщины тех событий, он снижает численность танков 5 гв. ТА, участвовавших в бою юго-западнее Прохоровки, с 800 до 500. В отношении противника его мнение не изменилось. Как и раньше, командарм утверждал, что здесь враг ввел в бой до 700 боевых машин, а вот «войска первого эшелона 5-й гв. ТА, сражавшиеся непосредственно с этой группировкой, имели в своём составе немногим более 500»[130]. Следовательно, на знаменитом «танковом поле» должно было быть уже не 1500, а 1200 боевых машин. Но в «Отчёте о боевых действиях 5-й гв. ТА за период с 7 по 24 июля 1943 г.» («Отчёт…»)[131], подготовленном его штабом, написано, что обе стороны всего имели под Прохоровкой более 1600 бронеединиц, из них 100 утром 12 июля были направлены южнее Прохоровки (левый фланг армии), а где же ещё 300?

Чтобы не опровергать уже растиражированную за 20 лет цифру, П. А. Ротмистров выдвинул новую версию о том, «что второй эшелон и резерв армии (5-й гв. ТА. – З.В.) был задействован для ликвидации угрозы обхода противником обоих флангов». Действительно, в течение 12 июля 1943 г. на оба фланга его армии были направлены 234 танка. Но о выдвижении этих сил было известно из того же отчёта 5-й гв. ТА и ранее, в то же время в отчете ясно указано, что юго-западнее станции непосредственно в бою участвовали 1500 танков. Учитывая, что этот документ в ту пору находился на секретном хранении, а бывшему командарму было необходимо выйти из щекотливой ситуации, сохранив лицо, он не гнушался никакими уловками и не опасался, что кто-то сможет его дутые цифры опровергнуть фактами.

А о том, что маршал[132] к этому времени был прекрасно осведомлен о действительном положении дел 12 июля 1943 г. и после него, свидетельствовали многие старшие офицеры и генералы, которым доводилось близко общаться с ним после войны. В конце 1990 – начале 2000-х гг. в п. Прохоровка, где я работал не раз, приезжали коллеги маршала по бронетанковой академии, её выпускники и в беседах со мной вспоминали, что в кругу профессионалов бывший командарм был более откровенным и точным в оценках происшедшего в те июльские дни. Так, например, в 2008 г. в беседе со мной генерал-лейтенант Н. Г. Орлов привёл разговор, который завязался в ходе научного семинара по проблеме применения танковых войск в обороне, проводившегося в 1963 г. под руководством П. А. Ротмистрова. Тогда офицеры задали маршалу несколько неудобных вопросов, например: «Какие причины повлияли на то, что 5-я гв. ТА, имея превосходство в бронетехнике, не смогла разбить противника 12 июля 1943 г.» и «Вы в своих мемуарах пишете, что противник под Прохоровкой в один день потерял 400 танков и самоходок. Эту цифру можно считать точной, или она выверялась на глазок, ведь поле сражения осталось за немцами?».