Валерий Введенский – Портсигар с гравировкой (страница 12)
В сыскное младший делопроизводитель вернулся только к шести, его шуба из собачьего меха была перепачкана мукой.
– Докладывай, – приказал Крутилин.
– Место преступления мы нашли, но дознание сие не продвинуло – снег давно не падал, потому вокруг замерзшей лужи крови все следы затоптаны.
– А ты у жандармов не поинтересовался, почему они на лужу крови целых два дня внимания не обращали?
– Конечно, спросил. Отмахнулись, мол, думали, кто-то руку порезал или курице голову свернул. Опросы в пакгаузах тоже ничего интересного не дали, только вот весь перепачкался.
– К Сахониной заехать успел?
– Да, подтвердила, что часы принадлежали её мужу.
– Как там наш знакомец Борис поживает?
– Лица на нём нет.
– А что такое?
– У тетушки ухажер появился, бравый штабс-капитан, на пятнадцать лет её моложе. Дело к свадьбе идёт. Так что не бывать Борису наследником. Да и ссуду на подряды теперь он вряд ли получит.
– А я ведь его подозревал, – признался Иван Дмитриевич.
– Я тоже. Как же буфетчик так всё ловко провернул?
– Уже не узнаем. Да, кстати, мы с Ангелиной приглашаем всех чиновников сыскной к себе на Новый год. Естественно, с женами.
– Спасибо! Это такая честь для меня, – обрадовался Перескоков.
Стол накрывать не стали, просто поставили на него закуски и напитки, чтобы каждый мог в любое время взять, что захочет. В полночь выпили шампанского, зажгли бездымные бенгальские огни, осыпали друг друга серпантином из хлопушек. Потом играли в фанты. Самый обидный выпал Ивану Дмитриевичу – изобразить молочного поросенка. Начальник сыскной лег на пол и под общие аплодисменты похрюкал. Затем Перескоков, прихвативший из дома гитару, аккомпанировал жене, обладательнице слабенького сопрано. Но пела Зоя душевно, ей бисировали. Вокализ подхватил Яблочков, выяснилось, что у него недурной тенор и что он умеет играть на пианино, которое осталось в квартире после прежнего обитателя – нынешнего градоначальника. После арий Арсений Иванович стал наигрывать вальсы. Дам было четыре, кавалеров девять, потому танцевали в очередь.
– Какие у вас прелестные серьги, – сделал комплимент Иван Дмитриевич Зое Перескоковой, когда ему выпала честь её пригласить.
– Муж на Рождество подарил. И у вашей Гелечки в ушах новинки, – отметила она.
– Муж на Рождество подарил.
Разошлись около пяти. Крутилин на прощание сделал всем подчиненным подарок, разрешив не приходить сегодня на службу:
– За старшего будет надзиратель Шереметьев. Ну а если что, я внизу.
Все горячо поблагодарили начальника. Прощаясь с Яблочковым и Назарьевым, Крутилин тихо попросил их явиться второго на службу на полчаса раньше обычного.
Как только Перескоков зашел в сыскное и снял верхнюю одежду, дежурный надзиратель сообщил ему, что Крутилин ждёт его в своем кабинете. Андрей Юрьевич открыл дверь и увидел, что внутри вовсю идет совещание – вокруг стола начальника сидели Яблочков, Назарьев и Новоселов. Один из стульев был свободен, Иван Дмитриевич, заметивший Перескокова, жестом показал сесть на него.
– Как отдохнул? – спросил Крутилин.
– Ай, спали до четырех, потом поели и поехали в Мариинку.
– Ну ладно, к делу. Дай-ка мне твой ремингтон. Хочу его вот с этим сравнить, – Иван Дмитриевич достал из ящика револьвер Яблочкова.
Перескоков достал оружие.
– Твой-то поновее будет, – изрек Крутилин, осмотрев оба ремингтона. – Когда его приобрел?
– Я же говорил, в пятницу, двадцать восьмого.
– В лавке Шемякина на Невском?
– Да. По дороге домой.
– Сережа, сбегай-ка туда, уточни, – Крутилин передал револьвер Перескокова Новоселову.
– А в чем дело?
– На, читай, – Иван Дмитриевич сунул младшему помощнику делопроизводителя бумагу, лежавшую перед ним.
– «Протокол вскрытия тела Краснова Петра Ивановича», – прочел заглавие Перескоков.
– Убит из оружия твоего калибра. Две пули в затылок. Я ещё тогда в вагоне подумал, а как ты определил, что стреляли сзади? Ведь тело-то мы ещё не переворачивали. Дырки в затылке ведь могли быть выходными отверстиями. Но тогда я от этой мысли отмахнулся, списал на неопытность. И только когда увидел Зоины сережки, всё понял. Ты же помнишь, в тот июльский вечер я ехал вместе с Сахониным. А покойничек любил хвастаться. Именно поэтому ты знал, что он будет возвращаться с пенсией. А мне он показал сережки…
– Не знаю, о чем вы. Сережки я купил в лавке.
– В какой? Как фамилия ювелира? Назарьев съездит, проверит…
Перескоков думал пару секунд, потом выпалил новую версию:
– Хорошо, признаюсь, да, я нашел их в лесу в Третьем Парголово через пару недель после гибели Аркадия Яковлевича. Мне и в голову не пришло, что они связаны с его убийством. Теперь-то все ясно, в темноте Краснов обронил футляр…
– Зря не хочешь сознаться.
– Не в чем, Иван Дмитриевич. Зря вы меня подозреваете. Я не сделал ничего дурного. Просто нашел сережки. Да, дорогие, я пока не могу позволить себе такой подарок жене. Согласен, был неправ. Надо было сдать сережки в стол находок. Но мне хотелось сделать Зое подарок. Вы можете меня за это уволить, подвергнуть остракизму, но я не убийца.
– Убийца, – возразил Крутилин.
– Повторюсь, вы можете остаться насчет меня в подозрении, но вы ничего не докажете. Я невиновен.
– Не докажу? Плохо ты меня знаешь, – начальник сыскной дернул за сонетку, вошел дежурный. – Пригласи-ка свидетеля. А вы, господа, и ты, Перескоков, встаньте-ка в линию.
Назарьев, Яблочков и Перескоков встали. В кабинет зашел никому не знакомый извозчик.
– Ну-с, кого-то из троих ты знаешь?
Извозчик показал пальцем на Перескокова.
– Где познакомился?
– Возил его давеча…
– Когда?
– На второй день после Рождества.
– Где он к тебе сел?
– У «Малоярославца», здесь на Большой Морской, я там завсегда стою.
– Времени было сколько? Хотя бы приблизительно…
– Зачем приблизительно? Точно помню. На колокольне Исаакия только-только шесть пробило.
– Куда его отвез?
– Барин сразу сказали, что ехать будем с остановками, потому я попросил оплатить поездку заранее. Знаю я эти остановки, зайдут в лавку и выйдут через черный ход. Они-с согласились, дали мне целковый.
– Где была первая остановка?
– Сразу за углом, как свернули с Большой Морской на Невский. В лавку он зашел, где ружья продают, пробыл там минут пять. Вышел со свертком.
– А вторая?
– У Николаевского вокзала. Там он пробыл подольше. Я и лошадку напоить успел, и покурить, и с приятелями покалякать.
– Третья?