Валерий Туманов – Лабиринт (страница 6)

Беленький резко выпрямился, не зашнуровав ботинок.

– Почему сразу не сказал? – спросил напрягшийся Эдик.

– Так… Это… – арестант рассеянно вертел головой, словно искал поддержки. – Вы же про работу спросили. А тогда поработать не пришлось. Олег Юрьевич внезапно приехал... Ну и отправил меня…

– О-па-ньки! – майор хищно сверкнул глазами и придвинулся ближе. – Выкладывай, не стесняйся.

Асеев закашлял.

– Продрог, заболею. Поедем на базу, там все расскажу. – Он кивнул на далекий шпиль стеклянной вышки с развевающимся синеватым флагом.

– Расскажешь в отделе, – отрезал Жмых. – Мы сами мокрые, как выдры. По твоей, кстати, милости.

Наручники сняли в пропахшей пивом и мочой клетке УАЗика, где арестант начал выжимать одежду на пол.

Печка грела, как дровяная, но в камере, куда для допроса уселся Жмых, было еще прохладно. Асеев не побрезговал валявшейся в углу замасленной дворничьей телогрейкой. Хоть та и была не по размеру, он застегнулся до подбородка и просовывал здоровенные ладони встречно в короткие рукава, которые, естественно, не сошлись, выпятив жилистые запястья. Жмых вытряхивал воду из ботинок и потирал ушибленную ногу.

– Катер! – Асеев подпрыгнул. – Его нельзя бросать. Там мотор дорогой, эхолот, электроника…

– Отгонят. Целый старший лейтенант оставлен.

– На базу, к Чурьеву?

– На базу речной полиции, – отрезал Жмых. – А дальше по обстоятельствам.

Задержанный метал испуганные взгляды. Судорожно расстегнув телогрейку, стал шарить по карманам.

– Телефон забыл… Мне позвонить надо. Чурьеву.

– Ключ забыл, телефон забыл, – ехидно отметил Жмых. – Ты от кого удирал?

– Ни от кого я не удирал, – надулся Асеев. – Мне позвонить можно?

– Звонить будем в отделе. – Уперев локоть в колено, Жмых выставил включенный на запись смартфон. – А сейчас давай все и подробно.

Закутавшись в телогрейку, Асеев стал рассказывать, как во вторник, ближе к вечеру (времени он не помнил), прибыл на моторке к причалу Мартынова, чтобы наконец разобраться с забарахлившим движком лебедки, тянущей катера в гараж. Включил свет, разделся, раскинул ящик с инструментом, тут и услышал шум машины во дворе. Вскоре отомкнулась внутренняя дверь между домом и гаражом, откуда появился взволнованный и усталый Мартынов и заявил, что работа на сегодня отменяется. Он прихрамывал. Жмых уточнил, почему, Асеев пожал плечами и добавил, что Олег Юрьевич не любил лишних вопросов.

– Что значит «не любил»? – Жмых подался вперед. – Он, что, умер?

– Разве нет? – Синеватое от холода лицо Асеева побледнело. – А кто тогда в мешке? И вы здесь… без него.

– Так ты давно за нами следишь! – майор задыхался от злости.

– Ты же сказал, что не знал, что мы менты, – крикнул Эдик с водительского сиденья.

– Я… Я не сам… Меня послали… Андрей Васильевич. Он в бинокль увидел людей и отправил меня посмотреть.

– Ясно, – со злой ухмылкой продолжил Жмых. – Что дальше было?

– Где?

– Во вторник.

– Так это… – Асеев чихнул на пол. Жмых брезгливо отстранился. – Я сел на катер и уехал домой. В смысле, на базу.

– Почему Мартынов тебя отправил? – спросил майор. – При нем работать нельзя?

– Ну почему? – Он снова чихнул, прикрывшись ладонью. – Сколько раз работал, когда совпадало. А тут он сказал, что мне надо уехать.

– Ждал кого-то?

– А я по чем зна... а… – Асеев разразился чиханиями.

Жмых крикнул Эдику и быстро пересел вперед. Через пару минут задвинул клеенчатую занавесь над решеткой камеры. И следом чихнул сам.

– Только этого не хватало. Вечером баньку истоплю.

– Надо было Рогозина захватить, – сказал Эдик. – Когда еще эта труповозка доплетется.

– Нефиг лезть, куда не надо.

– Между прочим, это он заметил.

– Ага, или спугнул.

Асеева определили в санчасть СИЗО. Серьезный Фомин крепко жал руки. Еще бы. Дело едва успели возбудить, а подозреваемый уже задержан. Как раз перед докладом начальству.

Вымокшим оперативникам дали 3 часа отдыха до вечернего совещания. Балабаев заперся в прозекторской. Игнат был отправлен домой.

4

Только где теперь его дом? В дальней каптерке полутемного коридора цокольного этажа торгового комплекса Магнус? Рядом с облупленной железной дверью, что вела на заваленный строительным хламом пустырь, за которым укрывался овраг с вонючим ручьем, поросший борщевиком и крапивой. Там, за оврагом, кончался Верхнегожск и начинались фермерские поля, где когда-то росла капуста, морковь и свекла. Нынче ветер трепал лишь размашистые листья хрена. И не то чтобы хрен был выгоднее капусты – на него не зарились вездесущие горожане.

В общем, вид из окон «Магнуса» годился для декораций апокалипсиса. Поэтому Илья Робертович Цельс сразу заказал матовые стекла и нанёс на них струйным принтером картины Айвазовского, Поленова и Куинджи. Отчего торговый центр стал напоминать Эрмитаж.

По каменной крошке прожужжала машина. В прорехах курчавого ясеня и сирени проскакивали косые деревянные домишки. А Игнат отрешенно шагал, видя лишь квадратную дыру на синюшной коже да обглоданный череп.

Совпадение? Или… Или послание? Бред. А вдруг это вообще не Мартынов? А кто? Вероятнее всего, это он. Его смерть связана с моей встречей с Радиловым? Как? Ведь мы были один на один. Тот был пьян. Потому и брякнул, что изменить показания, тогда, два с половиной года назад, его подговорил Мартынов.

Смена показаний – рисковый шаг, но не сделать этого было намного опасней. Почему? Об этом знает Мартынов, а он, Радилов, только исполнял. Вопросов не задавал. «Меньше знаешь – лучше спишь. … Бог не выдаст – свинья не съест. … Тише едешь – дальше будешь», – сыпал фольклором повеселевший Радилов на четвертом литре пива.

Любит Радилов халяву. Это хорошо. Иначе хрен бы из него слово вытянул. Важно, что знал Мартынов? Черт. И почему молчал? Мартынов много что знал, потому и молчал. Кому мог проболтаться Радилов? Асееву? Они знакомы? Даже если это Асеев, то он исполнитель, ежу понятно. А понятно ли Жмыху с Фоминым? А если Асеев возьмет все на себя? Будут ли искать заказчика? Справится ли Жмых? Он опер неплохой, но с гонором и без опыта. Ну, а откуда опыт в Верхнегожске?

Звук собственных шагов по насыпной дороге. Одичавшая зелень. Фургон «Озона» сворачивал к ошкуренному домику. Игнат понял, что стоит на Баркасной улице. Пропуская машину, пытался понять, куда и зачем идет.

Снова дыра от пики. Ровная и без крови. Шорох шагов, проскакивающие кусты и деревья.

Медкомиссия. Как я её пройду? Чертов Фомин. Как? С моими-то проблемами. Да и зачем мне? Я что, мечтал вернуться? Медкомиссия еще полбеды, но психолог. Вот где полный швах. Да и хрен с ним. Согласен без оружия. Херов ли мне бояться? … Спортплощадка. Мне нужна спортплощадка. Самая обычная, с железными брусьями и турником. … Но сначала переодеться. Сейчас нельзя заболеть.

Когда из-за поворота выскочил взъерошенный серый пес и, тревожно рыкнув, рванул на другую сторону дроги, Игнат понял, что каким-то образом притопал к знакомому перекрестку с чугунной колонкой, до которого оставалось от силы четыре шага.

Четыре мучительных шага на ватных ногах.

За поворотом открылась Чкаловская. Брусчатая, как и все улочки, сбегавшие к озеру. Усталые домишки, заборы, дворы. Раскидистая плакучая ива, тершая кистями веток днище перевернутой рассохшейся лодки, никем не тронутой за два года пять месяцев и двадцать два дня.

Игнат не вел счет, однако всегда мог точно сказать сколько прошло. Поначалу это удивляло, затем напрягало, а после воспринималось как некий новый порядок вещей, и он даже стал подозревать, что причиной была та самая облупленная дверь в конце коридора. Увидел по утру, кивнул, вот и прибавился денек. Объяснение так себе, но другого нет.

Чкаловская словно вымерла. Лишь внизу, в топких зарослях осоки резвились дикие утки, да издали доносился глухой собачий лай. Дальше ноги не шли – что-то мешало, разум искал отговорку.

Нет ключа!

Игнат облегченно вздохнул. Ключ от дома лежит в каптерке, в железной коробке из-под конфет, там же, где и весь его нехитрый скарб.

Не в этот раз. Может завтра. Или потом.

Зато в «Магнусе» есть душевая комнатка с горячей водой. И сухая одежда.

5

Когда Игнат млел под горячими струями бытового душа, в кабинете Фомина шло совещание. Три кресла пустовали. Вскоре одно из них жалобно заскрипело и стало просаживаться, на второе опускались элегантно и неслышно. Все, кроме Фомина, удостоили взглядами Анечку Серову, бывшую стажерку, не так давно получившую звездочку лейтенанта. Но подполковник, с напряжением в лице следил за садившимся капитаном Ярцевым, сумевшим сломать уже два кресла неудачными приземлениями. Эти двое расследовали кражу в лодочном кооперативе и о трупе знали понаслышке.

Лейтенант Серова, чьим мечтам о карьере оперативника мешали красивые глаза, русая коса и скульптурная фигура, в свои двадцать три успела неудачно сходить замуж, а теперь, вдвоем с мамой воспитывала дочку-инвалида. На службе старалась дистанцироваться от назойливых мужских симпатий, и поэтому всегда носила форму – единственная из всех сотрудников, кроме Фомина.

Капитан Вячеслав Сергеевич Ярцев был одарен телом, рядом с которым Балабаев выглядел не таким уж высоким и размашистым. Казалось, что Ярцев тяготится своими размерами, судя по тому, как старательно он входил в дверные проемы и аккуратно усаживался на стул. Зато «на земле» широченный шаг и недюжинная сила помогали при задержаниях. Правда, настоящие задержания в Верхнегожске можно было перечесть на пальцах одной руки.