Валерий Стрижов – ТЕНИ ВОЙНЫ СМЕРШ (страница 2)

Он положил папку на стол и подтолкнул её ко мне.

— Здесь перечень объектов в полосе Центрального и Воронежского фронтов. Узлы связи в Понырях и Золотухино, склад ГСМ в Щиграх, штабы нескольких дивизий. Они будут охотиться не за генералами, а за системой управления.

Я слушал, и перед моим мысленным взором, словно из разрозненных кусочков мозаики, начала складываться картина. Враг был не просто хитёр — он был методичен. Он действовал, как опытный биржевой маклер, просчитывая риски и вкладывая средства только в те операции, что сулили максимальную выгоду. И противостоять ему предстояло мне.

— Поэтому, — продолжал Верховный, — для укрепления этой борьбы будет создан новый орган. «Смерть шпионам». СМЕРШ. Это не просто смена названия. Это переход от обороны к наступлению на невидимом фронте. И вы, капитан Рощин, начнёте это наступление.

Абакумов, до того молчавший, сухо добавил:

— Постановление ГКО будет подписано завтра. Вы направляетесь в распоряжение Военного совета Центрального фронта. Ваша задача — возглавить оперативно-розыскную группу. Основной упор — на агентурную работу по штабам и узлам связи. Объекты, указанные товарищем Сталиным, должны быть взяты под особый контроль.

А Берия, поправив пенсне, произнёс с той вкрадчивой, почти отеческой интонацией, за которой, как я знал, могла скрываться и угроза:

— Враг будет использовать нашу эвакуацию, военнопленных, уголовный элемент. Каждый вышедший из окружения, каждый освобождённый должен пройти через ваше сито. Доверять нельзя никому. Проверять — всех. Ваша подозрительность — теперь главное оружие государства.

Мне оставалось лишь принять это. Я встал, чувствуя, как груз ответственности, только что возложенный на мои плечи, давит всей своей тяжестью. Но вместе с тем во мне росло и другое чувство — то холодное, сосредоточенное возбуждение, что бывает у мастера, получившего в руки сложный, но интересный заказ.

— Разрешите идти? — спросил я.

— Идите, — ответил Верховный, вновь закуривая трубку. — И помните: ваша работа — не карать. Карать всегда успеем. Ваша работа — знать. Знать врага лучше, чем он знает себя сам.

Я вышел в коридор, сжимая в руке папку с перечнем объектов. За окнами, сквозь плотные шторы, уже пробивался серый, неверный свет занимающегося утра. Москва пробуждалась, не ведая того, что в её кремлёвских стенах только что была решена судьба тысяч людей — тех, кто уже сейчас, в эти самые минуты, готовил свои диверсии на Курской дуге, и тех, кому предстояло их остановить.

Я спустился по лестнице, миновал молчаливых часовых и вышел на свежий, пропитанный запахом мокрого снега воздух. Снегопад прекратился, и в сером утреннем небе, над башнями Кремля, проступали первые, ещё бледные проблески зари. Я глубоко вдохнул — и почувствовал, как холодный воздух обжигает лёгкие, прочищая голову после душной атмосферы кабинета. У подъезда меня ждал всё тот же автомобиль. Я сел в него и приказал ехать в управление. В голове роились тысячи мыслей, и каждая из них была горше другой. Но одна мысль выделялась среди прочих своей ясностью и холодной, как сталь клинка, определённостью: я, капитан Рощин, отныне не просто офицер госбезопасности. Я — один из тех, кто призван плести свою собственную паутину. Паутину, в которой должен будет запутаться враг. И я сделаю это. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 2. Формирование группы и эшелон на фронт

Три дня, последовавшие за моей достопамятной аудиенцией в Кремле, вместили в себя столько хлопот, волнений и забот, что иному человеку хватило бы на целую жизнь. Я носился по Москве, словно загнанная лошадь, с одного конца на другой – из управления в управление, из отдела в отдел, подписывая бумаги, получая предписания, формируя штат. И в этой суете, в этом водовороте казённых формальностей, подчас терялось самое главное – ощущение того, что ты не просто винтик в огромной машине, а живой человек, от решений которого зависят судьбы других живых людей. Где-то на задворках сознания теплилась мысль, что вот-вот всё изменится, что я шагну в неведомое, но пока – только бумаги, подписи, печати, бесконечные очереди в коридорах Наркомата.

Моим первым и, пожалуй, самым важным делом был подбор людей. Ибо я, капитан Рощин, достаточно повидал на своём веку, чтобы знать: никакая, даже самая блестящая стратегия не стоит и ломаного гроша, если её некому исполнять. Армия – это не только пушки и танки. Армия – это люди. И в моей, невидимой армии, люди значили ещё больше, чем в обычной. Здесь, на тайном фронте, где враг не носил мундира и не атаковал в открытую, каждый боец должен был обладать особыми качествами – не столько физической силой, сколько остротой ума, выдержкой и той редкостной способностью видеть в хаосе систему, а в случайности – закономерность.

Личные дела, которые мне предстояло изучить, лежали на столе высокой стопкой. Каждое из них представляло собой не просто перечень анкетных данных, а скорее сжатый до нескольких страниц роман. Здесь были люди с безупречными послужными списками, чья карьера напоминала гладкую, прямую дорогу, и люди, чьи биографии пестрели тёмными пятнами – окружения, плен, пребывание на оккупированной территории. Отбирать кого-то из них, отвергая других, было делом мучительным в нравственном отношении. За каждой строкой «находился в окружении» стояла, возможно, трагедия человека, честно исполнившего свой долг, но попавшего в жернова обстоятельств. А за каждой строкой «прошёл фильтрацию» мог скрываться умело замаскированный враг.

Первым, на ком остановился мой выбор, был Иосиф Львович Рубинчик – человек, чьё имя я произношу с чувством глубокой, почти сыновней признательности. Мы познакомились с ним ещё в сороковом, когда я, молодой оперуполномоченный, расследовал дело о хищении секретной документации на одном из оборонных заводов. Уже тогда Рубинчик, работавший в техническом отделе, поразил меня своим умением находить закономерности там, где другие видели лишь хаос цифр и символов. Он был невысок, сутуловат, с вечно прищуренными близорукими глазами, которые, казалось, постоянно всматривались во что-то, недоступное обычному зрению. Его кабинет, куда я зашёл в тот памятный день, напоминал не место работы государственного служащего, а скорее лабораторию алхимика: повсюду громоздились самодельные приборы из шестерёнок, ламп и мотков проволоки, на столах лежали груды перфокарт, а в воздухе витал едва уловимый запах канифоли и нагретого металла. Когда я вошёл, он сидел, склонившись над сложной диаграммой, и его тонкие, нервные пальцы чертили какие-то линии, словно он общался с невидимым собеседником.

– Иосиф Львович, – обратился я к нему, когда он наконец заметил моё присутствие и поднял голову, – у меня к вам дело чрезвычайной важности. Я формирую группу для работы на Центральном фронте. Мне нужны лучшие умы. И вы – первый в моём списке.

Рубинчик снял очки и протёр их кончиком галстука – жест, который я запомнил на всю жизнь, ибо он означал у него высшую степень сосредоточенности. Его глаза, близорукие и внимательные, смотрели на меня с рассеянной, чуть извиняющейся улыбкой, какая бывает у людей, чьи мысли постоянно витают где-то в иных, более интересных сферах.

– На фронт? – переспросил он, и в его голосе не было ни страха, ни воодушевления, лишь спокойная, почти будничная готовность. – Что ж, я, признаться, никогда не думал, что мои скромные познания могут пригодиться на поле боя. Но если вы считаете, что от моих таблиц и шифров там будет толк… я готов.

Так он стал моим главным криптографом и аналитиком – человеком, которому суждено было распутать не одну вражескую головоломку. И теперь, оглядываясь назад, я не могу не воздать должного этому скромному, тихому труженику, чей вклад в нашу общую победу был поистине неоценим.

Вторым, на ком я остановил свой выбор, был Семён Ильич Лыков – фигура, противоположная Рубинчику во всех отношениях. Если Иосиф Львович был кабинетным учёным, человеком мысли, то Лыков был человеком действия. Родом из вологодских крестьян, он сохранил ту особую, мужицкую хватку, что позволяла ему ориентироваться в самых сложных ситуациях с тем же спокойным, чуть насмешливым прагматизмом, с каким его предки валили лес и пахали землю. Его лицо, простое и открытое, с голубыми глазами, могло показаться простаковатым, но я-то знал, что за этой внешностью скрывается ум острый, цепкий и совершенно беспощадный к врагам. В нём не было ни грамма рефлексии, что так часто мешает людям образованным принимать быстрые и жёсткие решения. Он действовал, как сама природа, – просто, эффективно и без лишних сантиментов.

Именно с Лыковым и связан тот эпизод, который я намерен здесь изложить подробно, ибо он, как мне кажется, ярче всяких характеристик обрисовывает и суть этого человека, и ту суровую, но справедливую мораль, что царила в наших рядах. Случилось это на Казанском вокзале, откуда наш эшелон должен был отправиться в расположение штаба фронта. День стоял серый, промозглый, и в воздухе, перенасыщенном влагой, смешивались запахи паровозной гари, мокрых шинелей, махорки и того особого, казённого духа, что исходит от армейских складов. Погрузка шла в нервной, лихорадочной спешке, ибо время поджимало, а эшелон нужно было отправить точно по графику – ни на минуту позже, иначе фронт остался бы без подкрепления.