Валерий Стрижов – Мы пираты (страница 2)

Он сказал это так же спокойно, как я мог бы сказать «подайте мне чарку рома». И матросы — мои матросы, мои товарищи по пьянкам и битвам — стали привязывать пленникам на ноги ядра. Сорок семь человек. Сорок семь мужчин, у которых были матери, жёны, дети, надежды, страхи, имена.

Один из них, молодой, с лицом, ещё не тронутым оспой, посмотрел на меня и сказал:

— Вы же христиане.

— Мы — пираты, — ответил я. И в тот момент я не знал, что это слово станет для меня приговором, который я буду носить в себе до самой смерти.

Полуночник стоял рядом, его глаза блестели. Он смотрел, как испанцев одного за другим сталкивают за борт. Он смотрел, как они бьются в воде, поднимая фонтаны брызг, а потом, когда ядро тащило их вниз, наступала тишина.

— Зачем, дон Эстебан? — спросил он, когда последний круг на воде растаял.

— Затем, что так дешевле, — ответил я, хотя чувствовал, что где-то в глубине души, там, где я похоронил все свои иллюзии ещё в детстве, шевельнулось что-то, напоминающее совесть. Я тут же наступил на это что-то сапогом, потому что совесть в нашем деле — непозволительная роскошь.

— Нет, — покачал он головой, и его взгляд стал вдруг взрослым, почти старческим. — Я о другом. Зачем мы всё это делаем, если потом всё равно умрём? И наши тела сгниют в земле, и даже имени нашего никто не вспомнит. Зачем?

Это был тот самый вопрос, который я задавал себе каждую ночь, когда не мог уснуть. И ответа на него я не знал до сих пор.

— Потому что жить хочется, малой, — сказал я, хотя это была не правда. — Жить и жрать. А большего никто не придумал.

Мы взяли с галеона серебро, оружие, карты и несколько сундуков с индиго. Капитанскую каюту я обчистил лично — нашёл там шкатулку с жемчугом, любовные письма, подписанные «Твоя навеки, Изабелла», и дневник. Дневник тот я забрал себе. Не знаю зачем. Может, чтобы убедиться, что эти люди, которых мы только что утопили, как котят, были не просто цифрами в графе «трофеи», а кем-то ещё.

Его вёл тот самый молодой лейтенант, которого я видел в последнюю минуту.

«Сегодня отец писал из Кадиса, — гласила последняя запись. — Мать слегла. Врач говорит, что от тоски. Я скоро вернусь, мама, и куплю тебе дом у моря, как ты всегда мечтала. Ещё немного, всего одно плавание».

Я закрыл дневник и бросил его в море. Зачем мне чужая боль? У меня и своей хватает.

Мы направились к Острову Удачи — так назывался Нассау на нашем, пиратском жаргоне. Там, среди болот и сосновых лесов, расположилось наше гнездо — грязное, вонючее, кишащее ворами, убийцами и беглыми каторжниками, но оно было нашим. Там мы могли продать добычу, пропиться в дым, поубивать друг друга за карточным столом и снова, наутро, отправиться в море, чтобы начать всё сначала.

Но в то утро, когда мы подходили к Нассау, небо на западе неожиданно потемнело. Солнце, только что сиявшее вовсю, словно выключили — будто кто-то гигантской ладонью заслонил его от грешной земли.

— Что за чертовщина? — выругался рулевой, вглядываясь в горизонт. — Шторма вроде не было.

Я поднял голову и увидел это. Сначала я принял это за клубы дыма — может, какой-то корабль горел? Но дым не поднимался вверх, он… двигался горизонтально. И он был слишком правильной формы — круг, огромный, пульсирующий круг, внутри которого клубилась тьма, но не та тьма, к которой мы привыкли ночами, а какая-то иная, живая.

— Исайя, что это? — спросил я штурмана.

Он стоял бледный, как полотно, и его руки, обычно такие уверенные, дрожали.

— Старик, — сказал он, и я впервые услышал в его голосе страх, настоящий, животный страх, от которого кровь стынет в жилах. — Я читал об этом в одной книге… в Кадисе, в библиотеке иезуитов… Они называли это «Вратами». Говорят, в Бермудском треугольнике такие иногда открываются. Те, кто туда заходил, никогда не возвращались. А если и возвращались, то… не совсем людьми.

— В каком смысле — «не совсем людьми»?

— В том, что они видели такое, после чего человек уже не может оставаться человеком. Он либо сходит с ума, либо… — Исайя запнулся. — Либо перестаёт быть собой. Становится чем-то другим.

Круг тем временем разросся — теперь он занимал почти полнеба, и я почувствовал странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Будто что-то тянет меня туда, в эту воронку, в эту бездну. Ощущение было не физическим — это была тоска. Тоска по чему-то, чего я никогда не знал и не имел. По дому, которого у меня не было. По любви, которую я не мог купить ни за какие пиастры.

— Поворачивай, — хрипло приказал Рейес, и впервые его голос дрогнул. — Греби на веслах, но убирайся от этого места прочь.

Мы гребли до изнеможения. Минут через двадцать круг начал уменьшаться, а потом, с тихим, едва слышным хлопком, исчез. Небо снова стало голубым, солнце — золотым, и только запах, странный, приторный запах гнилых цветов и жжёного металла, остался в воздухе.

— Что это было, дон Эстебан? — спросил Полуночник. Он сидел на корточках и смотрел на горизонт немигающим взглядом.

Я хотел сказать что-нибудь ободряющее, что-нибудь вроде «атмосферное явление» или «игра света», но вовремя прикусил язык. Не для того этот мальчик прошёл через такое дерьмо, чтобы его теперь кормили дешёвыми баснями.

— Это было предупреждение, малой, — сказал я. — О том, что существуют силы, которым наплевать на твои серебряные песо, на твои войны, на твои империи. Они играют в свои игры, а мы — всего лишь пешки. И однажды, когда они решат смести нас с доски, никакой галеон, никакая сабля, никакой порох не помогут.

Я думал, что это был самый страшный день в моей жизни. Я ошибался.

Глава вторая, в которой мы разграбляем Тринидад и понимаем, что зло внутри нас

— Следующая цель — Тринидад, — объявил Рейес, развернув потрёпанную карту на столе в таверне «Синий краб». — Город богатый, гарнизон — сотня солдат, не больше. Береговые батареи — шесть пушек. Если зайти со стороны бухты с первыми лучами, можно успеть до того, как они проснутся.

Таверна гудела. Пираты — а их собралось здесь человек двести — жадно ловили каждое слово. Кто-то уже представлял, как будет тратить свою долю: на вино, на женщин, на новое оружие. Кто-то просто надеялся выжить. Я слушал и думал: о чём мы вообще? Неужели грабёж — это всё, на что мы способны? Неужели за эти годы никто из нас не мог стать кем-то другим — фермером, кузнецом, даже палачом, ибо палач — это честная работа, у него есть график и выходные?

Но нет. Мы все были здесь, в этой вонючей таверне, на этом клочке суши, затерянном в океане, потому что другого места для нас не было. Европа отвергла нас — потому что мы были слишком бедны, или слишком дики, или просто не вписывались в её расчётливые, подлые игры. Америка — колониальная, католическая, правильная — тоже не ждала нас с распростёртыми объятиями. Мы были отбросами, и мы создали свой мир из отбросов.

В этой комнате собрались люди, которых объединяла не дружба — дружба умирает, когда делишь добычу. Не вера — вера умирает, когда видишь, как тонет младенец, а Господь не спешит ему на помощь. Нас объединяла только смерть. Смерть тех, кого мы грабили, и смерть наша собственная, которая маячила на горизонте, как тот проклятый чёрный круг.

— Старый, ты пойдёшь с первой волной, — сказал мне Рейес. — Возьмёшь десять человек и захватишь южную батарею. Остальные ждут твоего сигнала — три красные ракеты. Как только услышим — врываемся в гавань.

— Почему я? — спросил я, хотя знал ответ. Потому что я был самым старым и, следовательно, самым не нужным. Запасной патрон, который не жалко потратить.

— Потому что ты умеешь ходить тихо, как привидение, — усмехнулся капитан. — И потому, что тебе, в отличие от некоторых, всё равно, где сдохнуть — в бою или в постели с девкой.

Он был прав. Мне действительно было всё равно. За двадцать лет на этом промысле я перестал бояться смерти. Я перестал бояться боли. Я перестал бояться ада — потому что понял, что ад — это не там, это здесь, на грешной земле, где люди могут смотреть в глаза друг другу и лгать без всякого стыда, продавать своих детей за табак и топить целые корабли ради страховки.

Тринидад мы взяли на рассвете. Моя группа высадилась на берег в полумиле от батареи — в мангровых зарослях, где вода пахла тухлыми яйцами, а комары, казалось, были размером с воробьёв и пили кровь так же жадно, как мы пили ром. Мы прошли через лес, как тени. Я сам, Полуночник, Майба и ещё семеро отчаянных головорезов, у каждого из которых на счету было не меньше дюжины жизней.

Часового на батарее я снял сам. Он стоял, прислонившись к лафету, и клевал носом — видно, всю ночь пил ром с местными красотками. Я подошёл сзади, зажал ему рот ладонью и полоснул ножом по горлу. Он забился, захрипел, и я с удивлением поймал себя на мысли, что мне его не жалко. Вообще. Я мог бы убить его, зарезать, задушить, раздавить, как муху, и на моём лице не дрогнул бы ни один мускул.

— Готово, — прошептал я, когда тело перестало биться. — Ставьте ракеты.

Три красные огненные стрелы взвились в предрассветное небо, и через несколько минут из-за мыса показался наш флот — два десятка кораблей под чёрными флагами, несущие смерть и грабёж.

То, что случилось потом, было резнёй. Мы ворвались в город, когда жители ещё спали. Солдаты выскакивали из казарм в одних подштанниках, их настигали пули и сабли, не давая даже шанса выхватить оружие. Занятие города заняло не больше часа. Потери были минимальны — человек десять убитых, двадцать раненых. Потери среди защитников и мирных жителей… мы не считали. Кому в раю нужны цифры, если сам рай отменяется из-за недостатка финансирования?