Валерий Стрижов – МОСКОВСКИЕ ТАЙНЫ (страница 2)

Начал он подниматься. Ступени были каменными, узкими, и каждый шаг отдавался эхом в пустых залах, словно кто-то невидимый повторял его движения. На втором этаже он заметил столы, заваленные чертежами — карты звездного неба, планы механизмов, рисунки невиданных машин. Андрей задержался на мгновение, пораженный точностью линий. Он никогда не видел таких чертежей даже у отца, и они казались ему письменами иного, высшего мира.

— Ступай выше, — раздался голос сверху. Низкий, с легким, едва уловимым акцентом, который придавал ему особую таинственность. — Я жду тебя.

Поднял Андрей голову и увидел фигуру в дверном проеме третьего яруса. Человек стоял спиной к свету, так что лица не было видно, только силуэт — высокий, широкоплечий, в темном кафтане, с длинными волосами, перехваченными кожаным шнурком. Он казался изваянием, вышедшим из древней легенды.

Поднялся Андрей наверх.

Комната на третьем ярусе была просторной, с высокими окнами без стекол — лишь решетки, сквозь которые вливался утренний ветер, свежий и бодрящий. В центре стоял массивный стол из красного дерева, заваленный книгами, свитками, астролябиями и медными трубами, поблескивающими в утреннем свете. У окна стояла подзорная труба на треноге, направленная на восток, словно вглядываясь в самую душу неба. А у самого окна, повернувшись к Андрею, стоял молодой человек, которому на вид было не более двадцати пяти.

Яков Брюс.

Он был красив той холодной, правильной красотой, которая бывает у статуй древних римлян: высокий лоб, прямой нос, тонкие губы, серые глаза, в которых читался ум, не по годам зрелый и проницательный. Одежда его — темно-синий кафтан, камзол, кружевной воротник — была безупречна, несмотря на ранний час и строительную пыль вокруг. Казалось, он только что вышел из будуара, а не из лаборатории.

— Ты пришел, — сказал Брюс без малейшего удивления, словно ждал этого момента всю жизнь. — Я знал, что ты явишься. Твой отец часто говорил о тебе.

— Мой отец? — переспросил Андрей, не смея шагнуть ближе, словно боялся нарушить это видение.

— Он был моим человеком, — спокойно ответил Брюс, и голос его звучал ровно, как хорошо настроенный инструмент. — Он искал Либерию для меня. Он почти нашел ее, но не успел. Ты — его продолжение. Ты носишь его перстень. Ты читал его тетрадь. Ты спустился в тайник.

Андрей сглотнул. Он хотел спросить, откуда Брюсу все это известно, но слова застряли в горле, как кость.

— Покажи, что ты нашел, — велел Брюс, и в голосе его послышалась сталь.

Андрей достал из-за пазухи черную книгу. Брюс взял ее, и на его лице промелькнуло выражение — не радость, не удивление, а скорее торжество, смешанное с тревогой, как у человека, который нашел то, что искал, но боится того, что может за этим последовать. Пролистал он несколько страниц, вглядываясь в греческие строки, и кивнул, словно подтверждая свои самые смелые догадки.

— Да, — сказал он. — Это «Гранд Гримуар». Не вся книга — часть, но самая важная. Здесь записаны имена духов и заклинания, которые могут открыть главный тайник. Ты принес мне ключ, Андрей. Ключ ко всему.

Перевел Андрей дух и все-таки решился задать главный вопрос, который мучил его с самого начала:

— Вы... вы чернокнижник? В городе говорят, что вы колдун, что вы служите дьяволу.

Брюс усмехнулся — коротко, без тепла, как усмехаются люди, привыкшие к невежеству толпы.

— Колдун, — повторил он, смакуя это слово. — Какое смешное, детское слово. Я — ученый, Андрей. Я изучаю законы природы, которые простой народ называет магией. Астрономия, алхимия, механика — это не колдовство, это знание. И то, что я делаю, не противоречит разуму. Просто разум этот гораздо глубже, чем у тех, кто крестится при виде подзорной трубы.

Положил он книгу на стол и посмотрел на Андрея в упор, пронизывая его своим ледяным взглядом.

— Ты хочешь знать, кто ты на самом деле, — сказал он. — Ты носишь кровь волхвов, Андрей. Твой род восходит к тем, кто правил Русью до Рюрика, до крещения, до христианства. Твой отец знал это, но не успел передать тебе знания. Я передам. Если ты согласишься стать моим учеником.

Андрей молчал. За окном просыпалась Москва — слышны были голоса, лай собак, звон колоколов, обычная утренняя суета, которая казалась сейчас такой далекой и нереальной. Он смотрел на Брюса, на его холодные глаза, на стол, заваленный чертежами, на черную книгу, которая лежала между ними, и чувствовал, что мир, в котором он жил до этой минуты, рухнул, как карточный домик, и на его месте вырастает новый, полный тайн и опасностей.

— Я согласен, — сказал он, и голос его прозвучал тверже, чем он сам ожидал.

Брюс кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение.

— Хорошо. Теперь иди. Отдыхай. Завтра начнется твоя учеба. И запомни: то, что мы делаем, — это не для власти и не для денег. Это для сохранения знания. Знания, которое старше любой империи и сильнее любого царя. Иди.

Вышел Андрей из башни, когда солнце уже полностью взошло, залив город своим щедрым светом. Москва шумела, жила, дышала, не подозревая о том, что в ее сердце, под землей, хранятся ответы на вопросы, которые человечество еще не научилось задавать. Андрей сжал перстень в кармане и улыбнулся.

Жизнь только начиналась.

Глава 3, в которой стрелецкий набат потрясает Москву, а кровь заливает кремлевские ступени

Андрей не спал всю ночь, ворочаясь на узкой лавке в своей каморке в Кисловской слободе. Он лежал, смотрел в потолок и слышал, как за тонкой дощатой стеной похрапывает сосед-кузнец, как где-то далеко лают собаки, как ветер гуляет по пустым переулкам, завывая в щелях. Но мысли его были далеко — в той каменной камере под Кремлем, где он нашел черную книгу, и в Сухаревой башне, где стоял у окна с Яковом Брюсом и смотрел на рассвет.

«Ты носишь кровь волхвов», — сказал тогда Брюс. Андрей тогда не ответил, но внутри него все перевернулось, словно кто-то перетряхнул его душу. Он всегда чувствовал себя чужим — среди дворянских детей, которые дразнили его «книжным червем», среди подьячих в приказе, где он служил переписчиком, даже среди соседей в слободе. Он думал, что это от того, что он слишком много читает и слишком мало молится. Теперь он знал правду: он был другим. Он был наследником древнего рода, о котором никто не говорил вслух, боясь даже произнести его имя.

Задремал он под утро, когда солнце уже начало золотить щели в ставнях, пробиваясь сквозь тьму. Сон был тревожным — ему снились подземелья, тени, тянущие к нему руки, и голос отца, который повторял: «Найди его, Андрей. Найди Брюса. Только он спасет книги».

Проснулся он от звука — не от обычного утреннего шума, а от чего-то резкого, пронзительного, что разрывало тишину, как ножом. Вскочил он и прислушался. Это был колокол. Но не церковный благовест — набат. Тревожный, непрерывный звон, который разносился над Москвой, заставляя людей выбегать из домов, бросая свои дела.

Натянул Андрей сапоги, накинул кафтан и выскочил на улицу. Кисловская слобода уже гудела, как растревоженный улей. Соседи стояли у ворот, крестились и причитали, и лица их были бледны от страха.

— Стрельцы! Стрельцы бунтуют! В Кремль пошли, слышь?

— Говорят, Нарышкины царевича Ивана убили!

— Софья-царевна набат велела бить! Собираются стрельцы, ох, лихо будет!

Понял Андрей: начинается то, о чем шептались последние недели. Нарыв прорвался. Побежал он в сторону Кремля, не разбирая дороги, перепрыгивая через лужи и ведра, которые выставили на крыльца хозяйки, и ветер свистел в ушах.

Кремль был осажден — не войском, а толпой. Стрельцы в красных кафтанах, с бердышами и пищалями, с лицами, искаженными гневом и страхом, заполнили Соборную площадь. Они кричали, размахивали оружием, требовали выдать им «изменников-бояр», которые будто бы задушили царевича Ивана. Голоса их сливались в единый рев, от которого дрожала земля.

Пробился Андрей сквозь толпу и прижался спиной к стене Успенского собора, чувствуя холод камня даже сквозь одежду. Видел он, как из дворца выбегают бояре — бледные, дрожащие, в распахнутых шубах, потерявшие всякое достоинство. Их хватали, тащили на крыльцо, и там, на глазах у сотен людей, сбрасывали вниз на копья. Кровь заливала каменные ступени, растекалась по плитам площади, смешиваясь с грязью и соломой, создавая чудовищное месиво.

Андрей никогда не видел смерти так близко. Он стоял и смотрел, как убивают боярина Матвеева — того самого, что был наставником Петра, что учил царевича грамоте и военному делу. Матвеев вышел на крыльцо с иконой в руках, пытался говорить со стрельцами, уговаривал их, но его схватили и сбросили вниз. Он упал на копья и затих, а стрельцы закричали: «Слава! Слава царевне Софье!»

Отвернулся Андрей. Его тошнило от этого зрелища, от запаха крови, который смешивался с гарью и потом. Сжал он кулаки и попытался унять дрожь в коленях, но она не проходила. Хотел он уйти, но что-то удержало его — любопытство, или страх, или то самое чувство, что он обязан быть здесь, видеть все, запоминать.

И тогда на крыльцо вышла она.

Царевна Софья. Ей было двадцать пять лет, но выглядела она старше — высокая, полная, с бледным лицом и темными проницательными глазами, в которых горел холодный огонь. На ней было тяжелое золотое платье, расшитое жемчугом, и поверх — парчовая шуба, несмотря на майское тепло. Она подняла руку, и площадь затихла мгновенно, словно кто-то зажал рты всей этой разъяренной толпе.