Валерий Стрижов – МОСКОВСКИЕ ТАЙНЫ (страница 1)
Валерий Стрижов
МОСКОВСКИЕ ТАЙНЫ
Московские тайны
Часть I
Глава 1, в которой московская ночь дышит тревогой, а на Сретенке являются чудеса
Ночь над Москвою стояла такая, что хоть топор вешай — душная, тяжелая, будто сама земля надышалась перед бедой. Не от июньского зноя, нет, а от того гнетущего, липкого страха, что разлился по городу уже несколько седмиц, словно кто-то невидимый растворил в воздухе яд. Город задыхался в слухах — они ползли по торгам, шептались на углах, просачивались сквозь щели заборов и оседали на стенах кремлевских соборов жирным, липким налетом. Говорили, будто Нарышкины хотят задушить царевича Ивана, будто стрельцов обманули в который раз, будто сама царевна Софья собирает несметную рать. Слова эти мешались с дымом костров и запахом прелой соломы, создавая такую невыносимую духоту, что, казалось, можно было зачерпнуть ее рукой.
Андрей Одоевский, молодой человек лет двадцати двух, пробирался по Сретенке, стараясь ступать по дощатым мосткам, которые еще кое-где уцелели. Сапоги его, добротные, немецкой работы, купленные отцом на последние деньги, вязли в грязи по колено, и каждый шаг давался с таким чавкающим, противным звуком, что хоть святых выноси. Однако Андрей не ругался — он только крепче сжимал в левом кармане отцовский перстень и думал о том, что сейчас увидит.
Отец его, Петр Одоевский, умер два месяца назад. Сказали — «горячка», но Андрей знал: отец не болел. Он угас, как та свеча, из которой вытянули весь воск до последней капли. В последние дни он почти не ел, не пил, только писал что-то в тетради, которую потом спрятал под половицей. Андрей нашел эту тетрадь случайно, когда перебирал отцовский сундук, и с того самого дня покой его был нарушен навсегда. Там было написано о волхвах, о кудесниках, что жили на Руси еще до крещения, о тех, кто умел шепотом останавливать кровь, видеть звезды днем и слышать голоса из-под земли. И среди этих тайн была одна, главная, — место, где спрятана Либерия.
Андрей тогда не понял, что это за слово такое — Либерия. Он перерыл все отцовские книги, но нигде не нашел объяснения. Лишь много позже, у букиниста на Ильинке, услышал он страшный шепот: «Либерия — библиотека Ивана Грозного, что спрятана в кремлевских подземельях, да не найти ее никому, ибо охраняют ее духи древних волхвов». Букинист говорил это, крестясь и оглядываясь, словно упоминал самого сатану.
Андрей тогда не поверил. Он был молод, читал латинские книги, знал арифметику, изучал механику по трактатам, которые отец привозил из Немецкой слободы. Он считал себя человеком нового века, рассудительным и трезвым, как хорошие швейцарские часы. Но отцовская тетрадь лежала под подушкой, и каждую ночь он перечитывал ее, снова и снова, пытаясь уловить тот неуловимый смысл, который ускользал от него при свете дня, как вода сквозь пальцы.
И вот сегодня он решился.
Тетрадь указывала на неприметный проход в кремлевской стене, в том месте, где заканчивался ров и начинались какие-то хозяйственные постройки. Отец писал: «Здесь, за камнем с тремя царапинами, вход. Сим знаком отворяются врата». Рисунок — круг, пересеченный тремя линиями. Такой же знак был вырезан на внутренней стороне отцовского перстня.
Подошел он к Кремлю. Ночь стояла безлунная, звезды едва просвечивали сквозь пелену облаков, и город казался черным, безжизненным, словно вымерший. Лишь кое-где в окнах теплились огни свечей — кто-то не спал, кто-то бодрствовал, как и он, томимый бессонницей. Стрельцы у Спасских ворот дремали, опершись на бердыши, и не обратили внимания на одинокую фигуру, скользнувшую вдоль стены, как тень.
Андрей шел медленно, отсчитывая шаги. Восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто. Вот здесь. Остановился и провел рукой по шершавому, холодному камню. Пальцы нащупали три глубоких царапины — словно от когтей огромного, невиданного зверя. Приложил перстень к камню и на мгновение зажмурился.
Ничего.
Ждал он, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить наружу, ладони вспотели. Снова приложил перстень, но на этот раз сильнее, почти со злостью, ибо терпение его лопнуло, как перетянутая струна.
— Да отворись же! — прошептал он в темноту, и голос его прозвучал глухо и жалко, как писк мыши.
И тогда камень под пальцами дрогнул. Сначала чуть-чуть, будто от ветра, потом сильнее, и вдруг — глухой щелчок, от которого у Андрея заложило уши. Стена раздвинулась, открывая проход шириной в человеческое плечо. Оттуда пахнуло сыростью, землей и чем-то еще — сладковатым, тягучим, как мед, но с горьковатой, тревожной ноткой.
Шагнул Андрей внутрь. Проход за спиной сомкнулся с тем же глухим звуком, и он остался один в совершенной, непроглядной тьме, которая, казалось, имела вес и давила на плечи. Зажег он свечу, которую нес с собой в жестяном фонаре. Слабый огонек выхватил из мрака низкий свод, каменные стены, покрытые мхом и странными письменами, похожими на древние руны. Узнал он некоторые — их рисунки повторяли знак на перстне. Пошел вперед.
Туннель вился, как змея, уходя все глубже и глубже, словно в самое нутро земли. Андрей считал шаги: тридцать, сорок, пятьдесят. Воздух становился все более спертым, а запах меда — сильнее, почти осязаемым, так что он чувствовал его вкус на языке. Это было странно, тревожно, но он продолжал идти, ибо знал: отец не написал бы об этом зря, не стал бы он томить его понапрасну.
Наконец туннель расширился, и Андрей вышел в небольшую каменную камеру. Посреди нее стоял дубовый стол, покрытый вековой пылью, а на столе лежала книга. Всего одна книга, но какая! Переплет из черной кожи, потертый, с золотым тиснением, которое почти стерлось от времени. Рядом — несколько свитков в кожаных тубусах и горсть монет, таких старых, что Андрей не мог разобрать на них ни года, ни надписи.
Взял он книгу в руки. Она была тяжелой, как кирпич, и холодной — хотя в камере было душно и сыро, словно в бане. От нее исходил тот же сладковатый запах, но теперь он казался резче, почти осязаемым, будто книга дышала. Открыл Андрей первую страницу.
Там было написано на греческом — языке, который он изучил по приказанию отца, вкладывая в это занятие всю свою душу. Прочитал он первые строки и почувствовал, как по спине пробегает ледяной холод, словно кто-то провел по ней мокрым пальцем.
«Гранд Гримуар. Книга, которую написал царь Соломон для своих сыновей, дабы они познали тайны мира сего и мира грядущего. В ней — заклинания, что подчиняют духов, слова, что останавливают время, и имена, что запретно произносить смертным. Берегись, читающий, ибо знание это — не для слабых».
Андрей захлопнул книгу. Сердце его бешено колотилось, готовое разорвать грудь. Он держал в руках то, о чем ходили легенды, то, что искал сам Брюс, то, что было спрятано веками. Он понял: это не просто книга. Это ключ. Ключ ко всей библиотеке, ко всей Либерии.
Сунул он книгу за пазуху, прихватил свитки и монеты — на всякий случай, — и двинулся обратно. На этот раз он шел быстрее, почти бегом, потому что вдруг осознал: тайник этот охраняется не только камнями и печатями. Он чувствовал, что за ним следят. Слепо, беззвучно, но — следят. Каждый шаг отдавался эхом, которое будто бы повторялось чуть позже, с задержкой, как в пустом колодце, и это эхо было не его собственным.
Выскочил он из прохода наружу — в ту же секунду стена сомкнулась, и в лицо ему ударил свежий ночной воздух, сладкий и пьянящий после подземной духоты. Андрей прислонился к холодному камню и перевел дух, чувствуя, как дрожь отпускает его тело. Книга лежала у него под рубахой, тяжелая и теплая, как живое существо, и он почти слышал ее биение.
Он понял, что должен отнести ее тому, кто поймет ее ценность. Тому, кто искал Либерию долгие годы. Якову Брюсу.
Глава 2, в которой набат возвещает беду, а царевна Софья являет свое лицо
Над Москвой занимался рассвет, разгоняя ночные страхи, но не принося покоя. Небо на востоке начало светлеть, приобретая бледно-голубой оттенок, словно выцветшая холстина, и на Сретенке уже заскрипели телеги — ранние торговцы везли товары на рынок, проклиная утреннюю слякоть. Андрей шел по мокрой от росы мостовой и сжимал в кармане перстень, чувствуя его тепло. Он знал, что Брюс сейчас в строящейся Сухаревой башне — там, где уже несколько лет кипела работа, и где, по слухам, сам Брюс лично следил за каждым камнем, чтобы башня стояла по всем правилам новой, европейской науки.
Подошел он к башне, когда солнце уже показалось из-за крыш, осветив своим золотым светом еще не успевшие просохнуть улицы. Сухарева башня была недостроенной — леса облепляли ее стены, как паутина, кирпичи лежали штабелями у подножия, но два нижних яруса уже высились гордо и строго. Широкие окна смотрели на Москву, как глаза неведомого зверя, и из одного из них, того, что на втором ярусе, пробивался свет — верный признак того, что хозяин уже бодрствует.
Толкнул Андрей тяжелую дубовую дверь. Она поддалась с протяжным скрипом, который разнесся по пустому помещению, и он шагнул внутрь. Пахло известью, сырым кирпичом и свежим деревом — тем особенным запахом, который бывает только на стройках. На первом этаже стояли леса, навалены доски, повсюду валялись инструменты, но он знал, что лестница наверх, туда, где горел свет, уже достроена.