Валерий Стрижов – ЧЕРНЫЙ КРУГ КНИГА ТЕНЕЙ ЛИХОЙ КОЛДУН (страница 12)

Я вернулся в Москву. Посох поставил в угол лавки, рядом с зонтами и тростями. Он смотрелся там уместно, словно всегда там был.

Клиенты приходили, покупали травы, просили совета. Лиза забегала каждый день, и я замечал, как её взгляд задерживается на новых шрамах на моих руках — тех, что оставили руны во время испытаний.

— Ты был в опасности? — спросила она однажды.

— Всегда, — ответил я.

— И ты не боишься?

— Боюсь. Но это не останавливает.

Она кивнула, не спрашивая больше.

Ночью мне приснился сон. Чёрное Озеро, Хозяйка, которая манила пальцем. И голос, шептавший: «Следующая рана — в Подмосковье. В старом монастыре. Там, где монахи молились не Богу, а тьме».

Я проснулся. Кольцо пульсировало тревожно, быстро. Посох в углу светился — тускло, но настойчиво.

— Значит, новый путь, — сказал я.

И начал собираться.

Конец третьей книги.

Продолжение следует...

Чёрный Круг

Книга четвёртая. Монастырь Теней

Глава I. О том, как сон оказался пророческим и что мы нашли в Подмосковье

Тот сон про монастырь я видел три ночи подряд. В первый раз — просто образы: серые стены, покосившиеся кресты, колокольня без колоколов. Во второй — добавились звуки: пение, но не молитвенное, а какое-то тягучее, горловое, от которого мурашки бежали по коже. В третий — запахи: ладан пополам с гнилью, сладковатый, удушающий.

Просыпался я в холодном поту, с колотящимся сердцем и кольцом, раскалившимся до бела.

— Это не просто сон, — сказала Ведогоня, когда я позвонил ей на четвёртое утро. — Тебя зовут. Место силы само выбирает хранителя.

— Я не чувствую в себе сил быть хранителем для целого монастыря.

— Ты не будешь хранителем монастыря. Ты закроешь рану, которая находится под ним. А монастырь — только крышка. Старая, прогнившая, но всё ещё держится.

Мы собрались втроём: я, Ведогоня и Яромир. Архивариус остался в Чёрном Пределе — следить за Вратами. Перед отъездом он дал мне старую карту, нарисованную на коже, с пометками на латыни и церковнославянском.

— Монастырь Святого Онуфрия, — прочитал я. — Основан в XIV веке, закрыт в 1920-м. Сейчас там руины. Но под ними — подземелья, вырубленные ещё язычниками.

— Кто его основал? — спросил Яромир.

— Монах-отшельник, который, по легенде, сражался с бесом и заточил его в пещере. Только бес, судя по карте, был не бесом, а осколком древней раны.

— И монах его не заточил, а прикормил, — добавила Ведогоня, вглядываясь в карту. — Смотри. Здесь круг. Охранительный, но с обратным током. Не печать, а подпитка. Монастырь не сдерживал рану — он питал её верой и страхом монахов.

— То есть рана только увеличивалась?

— Да. Пока монастырь не закрыли. А потом она заснула. Но сон, как мы знаем, не вечен.

Мы выехали на рассвете. Место оказалось в двух часах езды от Москвы, за Сергиевым Посадом, в глухих лесах, где даже дороги не было — только лесная тропа, заросшая малинником. «УАЗик» Ведогони с трудом продирался сквозь кусты, царапая бока о ветки.

— Дальше пешком, — сказал Яромир, когда тропа сузилась настолько, что даже машина не пролезала. — Чувствуешь?

Я почувствовал. Воздух здесь был плотным, как кисель. Он давил на уши, на грудь, на глаза. Руны на моей коже засветились сами собой — защиты просили.

Мы взяли мечи, ножи, книгу. Посох я нёс в руке — он теплел с каждым шагом, указывая направление.

Монастырь открылся внезапно. Мы вышли на поляну, и он возник из тумана — серый, мрачный, с обрушившимися стенами и заросшим двором. Колокольня стояла криво, будто уставшая. Кресты на куполах покосились, один висел на проволоке, готовый сорваться.

— Здесь кто-то есть, — сказал Яромир, обнажая меч. — Я чувствую дыхание.

— Ты всегда чувствуешь дыхание, даже когда его нет, — усмехнулась Ведогоня, но тоже приготовила оружие.

Я подошёл к воротам. Они были приоткрыты, и в щели виднелась тьма. Не просто отсутствие света — живая тьма, которая шевелилась, дышала.

— Не нравится мне это, — сказал я.

— А что тебе вообще нравится? — спросил Яромир. — Тёмные подземелья? Чёрные круги? Злые колдуны? Ты выбрал себе работу, мой друг. Не жалуйся.

Я толкнул ворота. Они открылись с протяжным скрипом, похожим на стон.

Глава II. О том, как старые монахи не любят гостей и почему тишина бывает громче крика

Двор монастыря порос бурьяном. В центре стоял каменный колодец, заросший мхом. Из него тянуло холодом — не обычным, а магическим, высасывающим тепло.

— Туда, — сказал я, показывая на колодец. — Посох ведёт туда.

— В колодец? — Ведогоня заглянула внутрь. — Глубоко.

— Я спущусь первым.

— Я с тобой, — сказал Яромир. — Ведогоня прикроет сверху.

Я привязал верёвку к поясу, взял в зубы нож (руки были заняты мечом и посохом) и начал спуск. Стены колодца были скользкими, мокрыми, из них сочилась вода, пахнущая железом и чем-то сладким.

Спуск занял минут пять. Наконец ноги коснулись дна. Внизу оказался не колодец в привычном смысле — там начинался туннель, уходящий в сторону. Я отвязал верёвку, дёрнул — сигнал, что всё в порядке. Следом спустился Яромир.

— Тесно, — сказал он, оглядываясь. — Но идти можно.

Мы двинулись по туннелю. Стены здесь были не каменными, а земляными, с вплетёнными корнями. Кое-где виднелись человеческие кости — черепа, рёбра, фаланги пальцев. Они лежали аккуратно, будто их специально разложили.

— Кто здесь похоронен? — спросил Яромир.

— Монахи, которые не вышли, — ответил голос из темноты.

Мы замерли. Из туннеля, заслоняя свет, вышел человек. Он был одет в рясу, истлевшую, висевшую лохмотьями. Лицо его было белым, как мел, глаза — чёрными, без зрачков. На груди висел крест — серебряный, с рунами вместо распятия.

— Вы пришли закрыть рану? — спросил он. — Поздно. Она уже открылась.

— Кто вы? — спросил я, сжимая меч.

— Я — сторож. Первый монах, которого заточили здесь, когда монастырь только строили. Я умирал, но рана не дала мне умереть. Теперь я — часть её. И вы тоже станете частью, если не уйдёте.

— Мы не уйдём, — сказал Яромир. — Пока рана не закроется.

— Тогда убирайтесь с моего пути.

Монах поднял руку, и из его пальцев вырвались чёрные нити — такие же, как у колдунов Чёрного Круга. Я выставил посох, и он вспыхнул золотом, отражая атаку. Нити рассыпались, но монах только усмехнулся.

— Твоя сила — от первого колдуна? — спросил он. — Он был глупцом. Он думал, что знание спасёт мир. Знание никогда никого не спасало.

— А что спасает? — спросил я.

— Любовь, — неожиданно ответил монах. — И смерть. Но ваша любовь — к жизни — это слабость.

Он ударил снова, и на этот раз я не стал защищаться. Я шагнул вперёд, впуская его нити в себя. Боль обожгла грудь, но кольцо засветилось ярко, превращая чужую магию в свою. Монах закричал, когда нити оборвались.

— Что ты делаешь?

— Лечу тебя, — ответил я. — Ты не злой. Ты несчастный. Рана держит тебя, не даёт уйти. Я освобожу тебя.

Я коснулся его лба посохом. И увидел — не глазами, а памятью, вложенной в посох, — как он жил, как молился, как умирал. И как рана затянула его душу, превратив в призрака.