Валерий Столыпин – Компромисс (страница 9)
Во всяком случае, так решила Анна.
Счастливые люди отношений не выясняют. Но слёзы…
Слёз было много, неспешно стекающих по умиротворённым лицам.
Странно, на вкус они были такие же горько-солёные, как и слёзы, вызванные горем.
– Я тебя разыщу, Анна.
– Прошу тебя, Ринат, не делай этого. Мы расстаёмся в радости любви и познания. Я всегда буду помнить эти замечательные дни и ночи, полные очарования. Ты уверен, что продолжение будет такое же сказочно прекрасное? Будь реалистом, любимый. Разрушать жизнь просто, можно ли впоследствии что-то лучшее выстроить, вот в чём проблема. Скажи, что ты согласен со мной. Пожалуйста.
– Не хочу врать. Вынужден подчиниться. Внутри меня столкнулись два фронта. Оба сильные. Я буду страдать. Прости.
– Лучше прощай. Будь счастлив, Ринат. Ты настоящий мужчина. Не кори себя за то, что не сумел меня удержать. Ты всё сделал правильно. Я самая счастливая женщина на Земле. Благодаря тебе.
Через неделю или чуть больше на её страничке в одной из социальных сетей появилось сообщение – Я счастлив! Я всё помню.
И два смайлика: рожицы со счастливой улыбкой и в слезах.
Анна долго смотрела на это сообщение с закрытыми глазами. Улыбнулась, вытерла непрошеную слезу и стёрла сообщение.
И на следующий день.
И через день.
Так же, как через год.
Ровно в семь утра каждый день сообщение появлялось снова.
Анна откидывалась в компьютерном кресле с закрытыми глазами, представляла, как автор сообщения держит в тёплой руке её ладошку, позволяет себе немного расслабиться, пускает невольную слезу благодарности, – спасибо тебе, Ринат!
Тишь да гладь
Григорий сидел за письменным столом в неудобной позе.
Долго сидел.
Сидел неподвижно, тупо наблюдая за мухой, совершающей некий магический ритуал на экране монитора. Не стесняясь посторонних глаз, эта животная любовно занималась гигиеной: облизывала лапки, после чего расправляла крылья и чистила, чистила, чистила.
– Зараза, – вслух произнёс мужчина, имея, однако в виду совсем не насекомое.
Ему тоже стоило бы произвести тщательную санитарную обработку после того, что пару часов назад натворил.
Жена, Верочка, вечером заступила на суточное дежурство в клинике, дети остались ночевать у её родителей. Можно было заняться чем угодно, благо интересных занятий накопилось множество.
Проводив на работу жену, Григорий налил в стакан тонкого стекла коньячку на два пальца, чтобы окунуться в атмосферу свободы, любовно разложил на столе инструменты. Недавно ему удалось приобрести на барахолке изумительные винтажные часы с крышкой в серебряном корпусе. Нужно заставить их ходить.
На самом интересном месте любимое занятие было прервано звонком в дверь.
– Какого лешего, я никого не жду!
На пороге стояла соседка сверху в халатике, больше похожем на пеньюар.
– Григорий Афанасьевич, голубчик, – невинно улыбаясь, обратилась дама, – Верочка дома?
– На смене.
– Какая жалость. Хотела поболтать с ней о нашем, о женском. Ваша супруга так тонко чувствует. Поговоришь с ней, и снова жить хочется.
– Ничем не могу помочь. Приходите завтра.
– Мне показалось или вы пили коньяк?
– Самую малость. Сосредоточиться помогает.
– Мне бы тоже не мешало привести мысли в порядок. Угостите?
– Я бы не хотел…
– Понимаю! Как я вас понимаю. Такая бесцеремонность. Я бы тоже насторожилась. Знаете, мне так лихо, хочется хоть с кем-нибудь поделиться, выплеснуть боль наружу. Да! У вас прекрасная семья. А Верочка, Верочка просто ангел. Поговорите со мной.
– Гм-м… ладно, мне не жалко коньяка, а уши относительно свободны.
– Обещаю не злоупотреблять. Представьте себя священником. Ой, а что это вы такое интересное делаете?
– Ради бога, не прикасайтесь. Это раритет. Неловкого дыхания достаточно, чтобы испортить механизм. Проходите на кухню. Как к вам обращаться?
– Катенька. Но давайте на “ты”.
– Катенькой я зову племянницу, которой пять лет.
– Тогда Екатерина Алекссевна, но так не люблю я. Пусть будет Катюша или Катя. Наливай полную, не стесняйся. Буду с тобой откровенна.
Женщина села вполоборота к хозяину, закинула ногу на ногу, оголив коленки, чем вызвала невольный отклик чего-то внутреннего, неподконтрольного сознанию.
– Странно, – подумал Григорий, – женщина как женщина, ничего особенного. Да, у неё довольно приятный, вкрадчивый голос, маленькие аккуратные ногти, высокая грудь, необычная причёска, тёплый взгляд, но в целом заурядная, невыразительная внешность.
У гостьи при беглой оценке со стороны лицо было абсолютно неправильным: раскосые глаза, слишком тонкие скулы, малюсенький ротик, заметная ассиметрия черт, но когда она немного задержала на хозяине взгляд, облик дополнился чем-то магическим.
Запах! Да, он казался очень знакомым. Откуда-то издалека, возможно из детства, всплывали воспоминания.
Когда мама готовила бисквит… да, что-то связанное с ароматом сладкой выпечки с ванилью и чем-то ещё. Ожидание чуда, мамина улыбка, её волшебные руки, уютное тепло родного дома.
Это алкоголь. Он так возбуждающе действует на фантазию. Причём здесь мама, да и ей, этой женщине, здесь не место.
– Если можно, покороче, – попытался отогнать необычную впечатлительность Григорий.
– Вы куда-то торопитесь?
– Вовсе нет, но время. Его катастрофически не хватает.
– А я напротив, так растянула пространство, что не знаю как его сжать. Я же одна живу. Пять лет одиночества. Не представляете как это больно.
Из глаз гостьи выкатились трогательные слезинки.
– Умойтесь. Не надо вот этого. Вы такая красивая. Какое одиночество, когда от избыточного общения негде укрыться? Побыть одному – это благо.
– Кому как. Человеку для ощущения полноты жизни обязательно нужен другой человек. Который поймёт. К которому можно прислониться. А я, я разговариваю со стиральной машиной, с микроволновкой.
Екатерина говорила и смотрела так, что её хотелось пожалеть.
– Давайте ещё по стопочке, Катенька. Гоните от себя шальные мысли. Разве вам не о чем вспомнить? Жизнь полна впечатлений.
– Есть! Конечно, есть. Знаете, плоские черви, у которых ампутирована голова, отращивают новый мозг со всеми старыми воспоминаниями. А у меня голова на месте, а в ней такое – лучше не лезть, и не вспоминать!