Валерий Шарапов – Операция на два сердца (страница 8)

– Ну, и как тебе? – хитро щурился Уланов. – Что ты видишь загнивающего в этом Западе? Лично я – ничего. Запад как Запад. У них все для людей. А слово «загнивающий» придумали наши божки, чтобы не травмировать собственных граждан. Загнивает Советский Союз, и вот это, к сожалению, факт. Ладно, сегодня без политики… Люблю сюда приходить, – признался Уланов. – Сидишь себе, красота, пиво попиваешь, кораблики в бинокль рассматриваешь…

– В бинокль? – уточнила я.

– В него, – кивнул Уланов. – В доме есть самый настоящий полевой бинокль. Понятия не имею, откуда он взялся и кто тут обитал до меня. Висит в гостиной между штурвалом и рогами американского оленя… Искупаться хочешь?

– Хочу, – призналась я. – Только купальник дома оставила.

– Не беда, – уверил Уланов. – Мы тебе десять купальников подберем. Вот прямо сегодня и закажем. А пока можно без купальника, кто тебя увидит?

«Ты увидишь, – подумала я, – и целая куча агентов ФБР, которым нечем заняться, кроме как глазеть на голых баб».

– Спасибо, отклоняется, – отказалась я. – А вдруг медуза за что-нибудь схватит? Сами голыми купайтесь.

Он как-то невзначай оказался рядом, взял меня за плечи и развернул. Я не вырвалась, но вся сжалась, плечи стали деревянными. Он придирчиво смотрел мне в глаза.

– Признайся, душа моя, мы еще не в разводе?

– В каком смысле? – не растерялась я.

– Думаю, в прямом. Тебе ничто не мешало развестись с предателем и ренегатом. Советский загс с удовольствием бы это сделал. Это просто. Проще, чем когда супруги рядом и начинают что-то делить.

– Да не разводилась я с тобой, – фыркнула я. – Не веришь, проверь. Это ведь несложно? Паспорт, к сожалению, показать не могу. Твои бывшие коллеги сказали, что больше он мне не понадобится.

– Почему не развелась? – настаивал Уланов. – Признайся, все еще любишь меня?

Я просто не знала, что можно развестись. Не до развода было. И что бы это изменило с уже приклеенным ярлыком? Но для пользы дела я потупилась и смущенно призналась:

– Да, люблю, хоть ты и сволочь редкая… Доволен? Хотела забыть, но не смогла… Но это ничего не значит, Уланов…

Он схватил меня за талию и начал тискать. Я и эту атаку выдержала. Но сама едва стояла на ногах – он это заметил и повел меня в дом. Из дома как раз удалялась экономка Мэрилин – стрельнула глазами. Уланов напустил на себя отсутствующий вид. В дом агентов ФБР не пускали. Горничная Бетси возилась с метелкой в кухонной зоне. Она была какой-то незаметной. Я ни разу не посещала американские дома, с любопытством озиралась. Огромная кухонная зона совмещалась со столовой – духовки, плиты, вытяжки, хитроумные устройства, о назначении которых я даже не догадывалась. Пестрое половое покрытие, монохромные стены, какие-то картинки абстрактного содержания. Справа целая анфилада – гостиная, кабинет, бильярдная. Современная мягкая мебель, телевизор с примкнувшей к нему видеосистемой. Широкая лестница с перилами уводила на второй этаж.

– Скромное жилище советского перебежчика, – самокритично возвестил Уланов. – Комнат шесть или семь. Два санузла, две душевые – еще один комплект на втором этаже рядом со спальней. Жить можно, если особо не придираться. Только не делай вид, будто тебе неинтересно.

– Хорошо, не буду, – вздохнула я. – Кстати, перечисляя обслугу, ты не упомянул повариху. Эта ставка не предусмотрена? Вы здесь что-нибудь едите?

– Милая, прости! – ахнул Уланов. – Ты с дороги, ты голодна! Открывай скорее холодильник и что-нибудь в нем найди! Мне жаль, но в этом доме никто не готовит. Готовую пищу привозят из ресторана «Бразилио» в Кармелло. Этими вещами заведует Мэрилин. Иногда еду довозят еще теплой. Мы не привередливы, дорогая, согласны на устриц и кальмаров. Но ты не представляешь, как порой хочется картошки с селедкой…

– Уланов, вы тут в своем уме? – ужаснулась я, распахивая двустворчатые двери холодильника. Там были только полуфабрикаты. Осторожно извлекла палку копченой колбасы, стеклянную банку с овощными консервами.

– Я спасен, – пробормотал Уланов, – ты же классно готовишь, Сонька! Нам нужно лишь делать правильные заказы. Перенацелим усилия Мэрилин на русскую кухню…

– Так, стоп, – опомнилась я. – Это не слишком, дорогой? Снова в кухонное рабство? По-твоему, я за тем тащилась в такую даль? Пусть Мэрилин и дальше разогревает ресторанную еду… Ну ладно, – смягчилась я, заметив расстроенный лик благоверного, – может быть, однажды или раз в неделю…

– Годится, – согласился Уланов.

– А вообще-то, будучи порядочным сыном, ты мог бы затребовать и маму, – добавила я. – Если здесь, как ты уверен, настолько хорошо, то почему бы ей остаток жизни не провести в Америке? У тебя ведь есть возможность это сделать? Удивляюсь, почему ты об этом не подумал.

Уланов задумался и как-то даже смутился.

– Нет, – покачал он головой, – мама не сможет поступиться принципами. Это советская пропаганда, детка. Есть люди, просто одержимые ею. Они лишены гибкости. Опять же память об отце, дача, которую она ни на что не променяет…

– Аргумент, – согласилась я. Дача – это серьезно. Это дополнительный фактор, привязывающий советского человека к родной земле.

Есть не хотелось. Я блуждала по комнатам первого этажа, с удивлением обнаружила, что кабинет заперт (а ключ с брелоком – на штанах Уланова). Поднялась наверх. Муж, как верная собачка, тащился следом. Но я не верила в эту верность. Она лишь ширма. Из памяти не выводились синяки и шишки, полученные при общении с данным индивидуумом. На втором этаже было меньше пространства, но светлее. Небольшой «предбанник», короткий коридор, опочивальня с окнами, выходящими на три стороны света. Центральное место помещения занимала кровать, куда, помимо нас с Улановым, вместилась бы еще экономка, а также парочка других красоток. Платяной шкаф, трельяж, книжные полки. Главное окно, расположенное напротив кровати, выходило на море. Открылся частный пляж, на котором я уже побывала, бескрайняя синяя гладь, сливающаяся с небом. Я распахнула окно – створки отзывчиво разъехались. Для стеснительных оконная рама снабжалась тюлем.

«Так, не поддаваться соблазнам, – приказала я себе. – Иначе покатишься по наклонной, никакой КГБ не остановит!» Я отошла от окна. Имелись еще два – на запад и восток. Из первого открывался урезанный вид на участок, непроницаемый забор за ветвями деревьев. Соседний дом практически не просматривался, виднелась лишь часть мансарды, единственное окно, задернутое шторой. Дом, по-видимому, не впечатлял габаритами и ценой. На востоке, где проживал участник всех американских войн, также обзор был неважен. Второй этаж, если таковой существовал, вообще не просматривался. Деревья сжали ограду с обеих сторон, с гребня забора свешивались охапки вьюна.

Я вздрогнула, услышав за спиной выразительное покашливание. Уланов задержался внизу, теперь был здесь. Неслышно поднялся по лестнице, вошел в «предбанник». Вот же чертов лис! Я отшатнулась от окна, словно делала что-то незаконное. И уже в следующий миг любовалась его лучащейся физиономией.

– Тюль закрывай, если окном не пользуешься, – бросил Уланов. – И даже если пользуешься – просто не отдергивай. Харви этого требует – правила безопасности. А он, увы, не у меня на зарплате, приходится выполнять… Ну что, родная, оценила обстановку?

– Оценила, – кивнула я. – Особенно вид вот из этого окна. – Я покосилась на море, по которому блуждали блестки клонящегося на запад солнца. Светило опускалось где-то справа, удлинялись тени от кустов и шезлонгов.

– Да, приятное дополнение к дому. Смотришь на эту красоту, и пропадает ностальгия по березкам и мусоркам. Кстати, последних в этой стране тоже хватает – и в самых неподходящих местах. А если учитывать постоянную жару, духоту… то лучше бы не уезжал. Это шутка, дорогая. Все, что ни делается, – к лучшему… Ну, все, давай в душ, он за стенкой, – заторопился Уланов. – Что ты как не родная? В шкафах есть все, бери халат, если стесняешься. В душе – полный набор для приятного времяпрепровождения. Только убедись, что там не ползают скорпионы, а то мало ли… Прости, это тоже шутка, просто у тебя такое лицо…

Я мылась полчаса. Уланов попробовал войти, но получил по носу, удалился, обиженно ворча. С флаконами и тюбиками я разобралась – не настолько бестолковая. Выходила из душа так, словно меня держали за хлястик.

В спальне открылась неожиданная картина. Уланов сидел на кровати рядом с моим открытым чемоданом, перебирал вещи. С какой-то грустью рассматривал детские платьишки и маечки – я напихала их в багаж по совету старших товарищей.

– О, ну наконец-то! – Он изменился в лице, захлопнул чемодан и вскочил. Глаза плотоядно заблестели.

Отступать было некуда (позади Москва). Вспомнился заезженный анекдот: не можете избежать – так хотя бы расслабьтесь и получите удовольствие. Я стояла, ожидая исхода, а он пыхтел, развязывая тесемки халата, которые я тщательно затянула.

– Мистер Уланофф, извините, что вмешиваюсь, но вы не могли бы спуститься? – прозвучал снизу громкий женский голос.

Какая жалость! Благоверный скрипнул зубами.

– Вот же чертова Мэрилин… Да, должны были приехать… С тобой, дорогая, так незаметно бежит время… Ладно, переносим удовольствия на вечер.

Он удалился, а я стояла, не веря своему тихому счастью. Теперь так будет всегда? Зачем я подписалась на эту пытку? Не сказать, что я была до одури заморочена марксистско-ленинской идеологией, но я всю жизнь прожила в Советском Союзе, любила свою родину, во многом соглашалась с партией. И этот тип вызывал брезгливость – как бы он ни хорохорился и ни шутил. Вздохнув, я перезатянула тесемки халата и отправилась наводить ревизию в шкафах. Свои вещи тоже стоило разложить. Что-то подсказывало, что эта волынка затянется надолго. А если Комитет потерпит фиаско, то и навсегда.