Валерий Шарапов – Книга мертвых (страница 7)

— Кем применяется? — поинтересовался я.

— Да им пользуются все кому не лень. Американцы, турки. Даже наши органы… Ну последнее я в плане фантазий, — тут же поправился токсиколог.

— То есть вещь не редкая?

— В аптеке не купишь. Но если поискать по всяким закрытым складам и лабораториям — то вполне можно найти.

— Обычное вскрытие показало бы истинную причину смерти?

— Вряд ли. Тут надо знать, что искать. Вот вы знали, поэтому и доверили экспертизу нам.

— Предполагал.

— Вообще с вами интересно работать, товарищ майор. Вы всегда приносите в портфеле интересные случаи.

— Ха, — усмехнулся я. — Для кого-то они интересные. А для кого-то фатальные и смертельные.

— Если еще что будет — заходите, — ласковой улыбочкой вивисектора улыбнулся токсиколог.

Теперь все понятно — те, с кем я устроил перестрелку на крыше, пришли добить свидетеля. При этом не собирались его больше ни о чем спрашивать. Шли просто убивать. Почему? Зачем? По какой причине грохнули всю ячейку «Истинных коммунистов»?

— Поздравляю с очередным фиаско, — выслушав меня, хлопнул в ладоши Беляков.

— И с очередным трупом, — поддакнул я.

— Вот даже интересно, что скажет на это генерал!

— Да он охрану нашему раненому не выделил! — взорвался я.

— Ты готов ему об этом напомнить? — удивился Беляков.

— Это как дело обернется.

— Правдолюб, значит, — горько произнес полковник.

— По обстоятельствам… Если прижмет.

— Прижмет, — угрюмо пообещал начальник. — Обязательно прижмет.

И отправился на тягостный доклад.

Надо было Сеньора сразу отправлять в пограничный госпиталь. Хотя какой госпиталь? Он был нетранспортабелен, и его бы просто не довезли живым.

Жалко парнишку. Совсем юный, перспективный. Хороший мог бы агент выйти, больших дел понаделали бы с ним. А теперь все. Его жизнь перечеркнул кто-то. Притом с поразительной, беспредельной наглостью.

Через полчаса от начальства вернулся Беляков, вызывал меня к себе. Вид имел какой-то озадаченный.

— Что наш генерал молвить изволил? — спросил я.

— Да ничего. Убили и убили — за правое дело агент пострадал. Мол, у него долг такой — за Родину погибнуть, если надо. А вот убийц необходимо быстро найти и жестоко покарать. Но не их одних. Надо особо строго покарать их сообщников.

Тут у меня в голове все сразу встало на свои места:

— Врачей в соучастники?

— Ну, намекнул — неплохо бы. Тема горячая. Сколько врачей-вредителей уже арестовано. А сколько еще на свободе, и они вполне могут в сговоре с террористами убирать неудобных свидетелей.

Меня аж передернуло. Да уж, медицинская тема как никогда актуальна. Готовится что-то громкое. Грядут новые аресты. А тут такие кандидаты — соучастники в убийстве и террористическом акте. И генерал решил отличиться.

— Что-то нет у меня желания участвовать в этом, — твердо произнес я.

— А ты полностью уверен, что врачи не виноваты? — испытующе посмотрел на меня полковник.

— Уверен. Они бы угробили нашего человека сами. Без визитов неизвестных. И так бы все обтяпали, что никто бы никогда не подкопался.

— Понимаю… Ладно, попытаюсь эту ситуацию придержать. Генерал предложил сразу парочку врачей в Склифосовского арестовать, но я пока отбился… Но учти, Ваня. Если тебе не удастся найти по этому делу виновных… Ну тогда придется карать невиновных.

Я мрачно кивнул, ощущая, как усталость наваливается тяжестью и гнет меня к земле. Карать невиновных. Как легко это звучит.

Но тут же я выпрямился, расправил плечи и заверил:

— Найдем. И накажем кого надо.

— Вот такого устремленного я тебя ценю и ни на кого не променяю, — почти ласково, но как-то по-волчьи улыбнулся Беляков. — Давай. Работай. Превозмогай. У тебя теперь целая группа в подчинении. Гоняй их с утра до ночи, не жалей…

— Легкой жизни у них не будет. Обещаю.

— Правильно!.. Нам нужен результат, Ваня. Нам нужна эта шайка. Нам нужна эта непонятная книга. Нам нужно понять, что за ерунда творится у нас под носом…

Глава 12

Вот и приблизился вплотную новый, 1953 год. Мишура, гирлянды, конфетти, подарки. Кремлевская елка, традиционный бал учащихся десятых классов в Колонном зале Дома Союзов, Дед Мороз со Снегурочкой, веселое настроение… И все мимо. Никакой радости я не чувствовал. Не было в моей душе новогоднего праздника. Зато было ощущение тяжести.

Осень, зима. Никогда не давили они на меня так тяжело, как сейчас. Они казались даже не бесконечными, а безысходно окончательными.

Уходящий год был тяжелый — и для меня, и для страны, у которой великие достижения в экономике и обороне сочетались с тревогой на политическом Олимпе. Снижения цен, новые заводы, Волго-Донской канал и высотка на Котельнической набережной, испытание термоядерной бомбы, начало работ по атомным подводным лодкам и первый полет ТУ-95 — ядерного дальнего бомбардировщика. Первое участие СССР в летних Олимпийских играх с феерическим результатом — мы легко заняли второе место. И лихорадка в верхах, мингрельское дело, дела врачей и еврейского антифашистского комитета, чистка высших эшелонов власти. Как любит говорить Беляков, ощущался явственный запах озона. И будут дальше и громы, и молнии. Страна подходит к развилке.

Перед Новым годом мне удалось дозвониться до сбежавшей в Ленинград к известному профессору бывшей жены и до крошки дочки.

Настюшка радостно завопила:

— Папка, я люблю тебя! И поздравляю!

— И я тебя, моя радость. — Дыхание у меня на миг сперло от нахлынувших чувств. — Пусть тебя обойдут все невзгоды.

— Пусть будут только взгоды! — деловито переиначила Настюшка.

Тут жена вырвала у нее трубку. Сухо произнесла официальные поздравления — так на дипломатических приемах с недружественными державами излагают. Слышался рядом крик дочки:

— А когда папа приедет?

— Дочка, — еще более сухо, так, чтобы я слышал, произнесла, якобы обращаясь к Насте, моя бывшая жена. — Папе не до тебя. У папы важная работа. Она важнее маленьких девочек, которые не видят папу годами.

Ну уела так уела. Как всегда, впрочем. Мастер, ничего не скажешь.

В общем, поговорили.

Новый год я отпраздновал в отделе на дежурстве — усиленный режим. А вдруг враг вылезет и покажет свое хищное мурло?

Поздравление по радио:

— С Новым годом, товарищи! Новый, 1953 год входит в сталинскую эпоху как новый год мирного труда, побед, счастья советского народа.

Бой курантов. Хорошо, что слышу именно его, а не трель телефонного звонка от дежурного по министерству с тревожным:

— Собирайся, у нас ЧП. Машина ждет.

Новый год прошел без эксцессов. Удалось поспать, сидя за письменным столом и явно без комфорта. Проснувшись, обнаружил на лбу вмятину от блокнота, на который я уронил голову. Да и лицо опухшее. Обидно — выгляжу как после опоя, хотя даже шампанское не пригубил.

А первого января вся страна дружно впряглась в работу. И у меня ее было невпроворот.

Теперь я хоть небольшой, но начальник. У меня есть оперативная группа из четырех человек, не считая меня. Вон еще только восемь утра, а мои волки, цепные псы и щенки расселись в кабинете на стульях вдоль стены. Внимают. Ловят на лету каждое слово — преданно и с разумным взором. Хотя в глубине души наверняка шальные мысли так и грызут: «Опять Шипов, этот черт въедливый, на нашу голову навязался. Как же с ним, занудой, тяжело».

Из старого нашего сплоченного оперативного состава, работавшего в Проекте, здесь только капитан Добрынин — это моя правая верная мощная рука, если что — и врага на штык нанижет, и выпавшее из рук командира знамя подхватит. А вот еще трое — молодые ребята, уже послевоенное поколение сотрудников. Добросовестные, образованные, подкованные и умненькие. А вот надежные ли? Готовы к черту в пасть или все же пропустят интеллигентно вперед своего товарища? Не знаю. Когда-нибудь узнаю, если будем и дальше служить вместе. Такова специфика службы — однажды приходит час испытания, и встает вопрос: готов ли ты лечь на амбразуру ради дела и товарищей. И вот тут становится понятно, кто чего стоит.

Итак, распределение задач. У каждого сотрудника в руках оперской блокнотик. Конечно, всякие секретики и секреты в него записывать нельзя, но тут уж как получится. Без блокнота оперативник как без рук, он куда важнее пистолета.

— Итак, лейтенант Волобуев, запишите, кого отработать… — обратился я к смуглому парню спортивного телосложения, весь вид которого выражал сосредоточенность и готовность к бою.